tapirr.com

 

 

Андрей Ковалёв

 

I'd like to move it
 
Дело Бренера
 

 

Александр Давидович Бренер появился в московском искусстве совсем недавно. В отличие от большинства коллег и конкурентов - людей тихих и мирных, изначально приставленных к производству искусства, - он имеет за плечами весьма бурную жизненную историю, обыкновенно передаваемую в виде апокрифа. Достоверны только наличие у него паспорта государства Израиль, где он недолго проживал по пути из Алма-Аты в Москву, и утрата им советского паспорта. Зафиксированы его первое появление на выставке "Нецезиудиков" "Война продолжается" с инсталляцией из шприцев, воткнутых в кроваво-красные листочки с виршами, и чтение шокирующей поэмы "Хламидиоз" в мастерской Кабакова на чтениях, организованных Дмитрием Александровичем Приговым. Дальнейшая активность Бренера развивалась нечеловеческими темпами, так что трудно даже упомнить все его художественные поступки.

 

·  Одетый с ног до головы в колготки, он вопил кикиморой "Почему меня не взяли на выставку" на вернисаже "Художник вместо произведения", выставлял геморройную задницу в XL под звуки какой-то израильской песенки, доносившейся из повешенного на шею магнитофона, маструбировал на вышке свежезакрытого бассейна "Москва", заявлял о инфицированности СПИДом, делал попытку совокупления с собственной супругой возле памятника Александру Сергеевичу Пушкину, наложил в штаны от величия художественного и человеческого подвига художника Ван-Гога в Государственном музее изобразительных искусств имени упомянутого А.С.Пушкина, кидался яйцами в зал политико-художественного сборища, организованного Маратом Гельманом в Политехническом музее, бывал неоднократно бит в различных общественных местах, сам периодически набрасываясь с кулаками на художников, критиков и совсем посторонних граждан. Непрерывные эскапады Бренера, сделавшие его героем светской хроники, превратили его же в жупел для большей части художественной общественности, имеющей твердые намерения обуржуазиться и, к несчастью, смешиваемой в общественном сознании со всеми этими хулиганами и эксгибиционистами.

 

·  Бренер с его постоянными неудачами, мельтешением, мелкими провокациями, гаденькими инсинуациями, непоколебимым комплексом величия - чего он добивается? Самое простое из возможных простодушных объяснений такой деятельности заключается в следующем: "Бренер эпатирует публику для того, чтобы стать знаменитым". Замечание это кажется весьма верным, если бы не то обстоятельство, что такого рода популярность невозможно утилизировать в меркантильных целях. С другой стороны, своеобразие эстетического отношения к действительности заключается в неразрешимом вопросе - допустимо ли художнику совершать в целях искусства гадкие и мерзкие поступки, в обыденной жизни однозначно трактуемые как хулиганство? В конце концов, светлая цель каждого экстремиста - вставить всем так, чтобы жизнь медом не казалась. Бренер мастерски преуспел в своей задаче довести всех до белого каления.С другой стороны, эта цель никак не оправдывает своих средств - артистическое сообщество, памятуя о цикличности и дурной повторяемости жестов, а также об исторической перспективе, старается сделать равнодушный вид. Эффект подобен в данном случае "hard porno", которое зажигает интеллектуала не меньше, чем водителя грузовика.

 

·  Неуемное и героическое желание нашего героя потрясти искусство и мир порождает вопросы, старые и скучные, как мир и искусство. Первый вопрос самый простенький - где располагается граница искусства? Не заложено ли само намерение перейти границу в телеологии искусства? Иль же есть нейтральная полоса, на которой художник застывает, не в силах дальше двигаться? С другой стороны, сама тактика агрессивного шокового удара, практикуемая Бренером и прочими московскими акционистами, фатально вызывает воспоминания о безумстве футуристического эпатажа и непреклонном буйстве шестидесятых. Но такого рода ритуальные отсылы содержат явную подтасовку в аргументации. С одной стороны, от художника требуют нового, с другой - новое редуцируется к элементарным комбинациям. Похоже на разговоры подростков об отношениях с девочками из американских романов - "Я дошел с ней до конца". От художника, заявившего о своей интенсивности, требуют "жертвы", а не петтинга. Если петтинг заканчивается потерей невинности, то бедная девица теряет свою чистоту. Если кто-то и попытается отрезать себе член или прибить себя к капоту фольксвагена, то утраченная чистота всегда даст возможность сказать: "Все это уже было...". Изнанкой слишком интенсивных практик является чаще всего странное полузабвение - кто сейчас помнит имена жертв и героев искусства?. Зато предпочитавшие петтинг и не принесшие "жертвы", ловко сохранившие невинность при немыслимом кокетстве Йозеф Бойс и Герман Нитч жили долго и счастливо и умерли в один день.

 

·  Характерной чертой деятельности Александара Бренера является его абсолютная и тотальная безуспешность, патологическая неспособность рассчитать конечный результат, реакцию публики и прочие мелочи. В этом смысле он себя откровенно противопоставляет абсолютной благоустроенности акционистов предыдущего поколения, у которых все всегда было точно рассчитано и заготовлено для последующей рефлексии. В случае Бренера никогда нельзя точно сказать - действительно ли он не подозревал, что в Елоховском храме, где он кричал диким голосом:"Чечня, Чечняаааа" - его примут за обыкновенного бесноватого, или что мосховские художники вполне способны серьезно поколотить гадкого Бренера, добавив за всех ненавистных авангардистов. За малым исключением, у него не было ни одной удачной, в конвенциональном смысле, акции, большинство из них с треском провалилось.

 

·  Впрочем, Бренер последовательно превращает свою неудачу в своего рода прикладную эстетическую категорию. Неясно, в действительности ли имели место выход каловых масс перед Ван-Гогом в ГМИИ и семяизвержение на вышке бассейна Москва. После попытки совокупления возле памятника Пушкину он вскочил с воплем "Ничего не получается!". В этих случаях за почти анекдотическими срывами можно подозревать сознательную рефлексию над тем, что при современном состоянии общества и искусства "ничего не получается" - потому что ничего и не может получиться. Истерика и нервный срыв носят в данном случае вполне прикладной характер, коль скоро мы допустили возможность того, что так называемый современный художник в принципе может использовать любой мотив в своих целях.

 

·  Единственными, почти случайными удачами в области конвенциональных перфомансов можно считать акции " " в галерее М. Гельмана и "Первая перчатка" на Красной Площади. В первом случае он читал "Песню песней", держа во рту шнурки и перебегая от пышнотелой красавицы к томному юноше с обнаженной пиписькой, висевших в гамаках. Во втором он героически вышел на Лобное место, прекрасный и мощный, в трусах и боксерских перчатках и стал вызывать Ельцина на честный поединок. Такие акции достаточно просто поддавались интерпретации и обладали вполне выраженным символическим капиталом. Так, в первом случает он эксплицировал и изучал свои собственные перверсии в области моно/бисексуального.

 

·  Впрочем, эксплицитная неполнота и мерцание бренеровских стратегий неизбежно затуманивали относительную чистоту этих вполне конвенциональных акций. Правда, в последнее время Бренер активизировал как раз неконвенциональные поступки, модулирующие чистую и неприкрытую истерику, которые нельзя даже считать не то что хеппенингами, но и перфомансами, а можно скорее именовать "Происшествиями"

 

·  В перфомансе на Красной Площади Бренер явственно манифестировал свои претензии на прямые инвестиции в политическое поле. И тут же сам попал в ловушку. Акцию он проводил поблизости от того самого места, где сидел пресловутый Василий Блаженный. Ловушка же состояла в том, что художнику, как только он перестает копаться в собственной экзистенции и выходит на политическое поле, уготовано только место юродивого, блаженного, усеянного струпьями и потрясающего веригами. Но, заметим, в кинизме Бренера полностью исключен цинический аспект: при всех своих истерических срывах он никогда не оставляет себе возможности заявить, что это он так, просто пошутил.

 

·  По Ламрозо все художники безумные - "с ума сошедшие". Но следует различать функциональное безумие, которое охватывало Ван-Гога, отрезающего себе ухо, и юродство дадаистов; дьвольскую ухмылку Бойса и вампирский блеск мутных голубых глаз Уорхолла. Юродство, в сущности, не обязательно есть патология, но специфическая социальная и ментальная практика, способ открытия сознания и контрабандная агитация. Так дзенский мастер говорит, что Будда - только кусочек дерьма. Юрод никогда ничего особенно нового и не говорит - только то, что все и так знают. "Отняли копеечку... Вели их зарезать, как убил ты маленького царевича". Кстати сказать, византийский юродивый был намного более интровертен, чем русский. Цель его - взыскание Логоса и Вечности. Русский юрод и похаб намного более социальны и исполняют важные общественные функции. Но юродство имеет в себе и внутрений ограничитель - претензия на власть, высказанная художником-юридивым, неизбежно остается в символической области. Кстати сказать, даже идеологическая машина советской власти, достаточно бойкая в преследовании реальных или выдуманных политических оппонентов, только ограничивала сферу социального функционирования оппонентов эстетических.

 

·  В этом смысле вовсе не кажется удивительной странная неуязвимость Бренера. Несмотря на то, что он накрутил по совокупности нарушений различных законов на весьма приличный срок, он ни разу не был привлечен к уголовной ответственности Возможно, конечно, что все дело в израильском паспорте, но скорее всего, в том, что репрессивные органы (т.е. органы право-порядка) каждый раз адекватно идентифицируют и Бренера, и его антагониста Олега Кулика (не имеющего, кстати, израильского паспорта) как легитимизированных безумцев, и не видят в их действиях ничего посягающего на общественное устройство. Государственная машина настолько уверена в своих силах или же настолько слепа, что не чувствует никакой опасности, исходящей от художника. Реальный физический отпор Бренер получал только от частных лиц - мосховских художников или телохранителей знаменитого думского шута Марычева. Оный депутат инвестируется в поле реальной политики, и его шутовство строго функционально, как функционально юродство всех прочих клоунов на политической арене. Более того, претензия на Власть не только над языком вызывает недоуменное отторжение и у агентов политической сцены, не склонных к клоунаде. Так, одним влиятельным массовым изданием, в котором я состою на службе, было отклонено интервью Бренера. Разъяснение я получил простое - "С голой задницей, а еще осмеливаются о политике рассуждать". Художник, алкающий Власти и социальной значимости, неизбежно натыкается на некую невидимую преграду, оставаясь чисто декоративным персонажем, что весьма правильно отметил Сергей Епихин в статье "Яйца Фаберже". Меж тем социологи в лице Пьера Бурдье успокаивают:"Критики, которые замечают и возвещают о появлении художника-авангардиста как о появлении политического революционера, не сильно ошибаются, даже если совершаемая ими символическая революция обречена ограничиваться в большинстве случаев символической областью. Власть называть, в частности, власть называть "неназываемое", то, что раньше было незамеченым - огромная власть".

 

·  Можно, конечно, с Калашниковым в руках пойти на штурм бастионов проклятого государства, взрывать миропорядок. Но тогда это будет совсем другая песня и иная сфера деятельности. Так что следует смириться с тем, что единственная граница, которую не может перейти художник, поставивший себе целью перейти все границы - это граница самого искусства. И надеяться не на что. Кроме того, любой бунт превращается в собственную противоположность в согласии с сатанинской неизбежностью диалектики - герои студенческих беспорядков стали апологетами либерального общества, а король террористов Ильич Карлос - заурядным наемным убийцей.

 

·  Современное русское общество полностью утратило волю к какому-либо сопротивлению и оказалось практически не готово к тому, что Маркузе именовал десублимацией. Те калеки, которые возвещают о своей оппозиционности и альтернативности - всего навсего прикрывают корпоративные интересы особых групп капитала. Но реального классового семантического противника нет, он скрывается за разнообразными личинами и практически неуловим. Революционера и художника - по его воле или обманом - консумерируют и ему остается только вести бой с тенью на Лобном месте. Революционеры 68-го лелеяли патерналистскую по своей природе иллюзорную надежду на рабочий класс, который поднимется на борьбу с отчуждением труда в процессе производства. (A Working Class Hero is something to be.) Теперь такой надежды не осталось, в сухом остатке -только чистый бунт и революция. Поэтому вполне возможно, что истерическая стратегия Бренера окажется наиболее продуктивной, но и фатально обреченной на неудачу. Но в этом и есть перспектива: настоящая революция - это перманентная революция!

 

 
tapirr.com


Используются технологии uCoz