Тематический указатель

 

 

 

tapirr.livejournal.com Живой Журнал tapirr

 

 

 

 

 

 

 

Митрополит Антоний

Помогите спасти детей!

Катехизация для всех

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

прот. Александр Мень

 

 

 

 

священник Русской Православной Церкви Георгий Чистяков

Священник Георгий Чистяков

Над строками Нового Завета

В основе этой книги - беседы священника московского храма свв. бессребреников Космы и Дамиана в Шубине Георгия Чистякова, посвящённые размышлениям над синоптическими Евангелиями - от Матфея, от Марка и от Луки. Используя метод сравнительного лингвистического анализа древних текстов Евангелий и их переводов на современные языки, анализируя тексты в широком культурно-историческом контексте, автор помогает нам не только увидеть мир, в котором проповедовал Иисус, но и «воспринять каждую строчку Писания как призыв, который Он к нам обращает». Книга адресована широкому кругу читателей - воцерковлённым христианам, тем, кто только ищет дорогу к храму, и тем, кто считает себя неверующим.

 

От автора

Часть первая

Четыре Евангелия

Родословная Спасителя

Благовещение
Рождество Христово
Рукописная традиция
Бегство в Египет
О чтении Евангелия
Сретение
Премудрость Божия
Крещение

Искушения Иисуса Христа

Начало проповеди

Нагорная проповедь

Десять чудес Иисуса

Наставления Иисуса ученикам

Чудо умножения хлебов

Исповедание Петра и Преображение Господне

 

Часть вторая

Особенности Евангелия от Матфея

Особенности Евангелия от Марка

Особенности Евангелия от Луки

Текстологические особенности евангельских рукописей

Обстановка, в которой проповедовал Иисус

 

Часть третья

Тайная Вечеря

Крест Христов

Per crucem ad lucem

«Я победил мир»

Нисхождение во ад

Мёртвый Христос

«Возьми крест свой и следуй за Мною»

Страстная неделя

Богоматерь

Воскресение

 

Редактор А.Г. Калмыкова

Корректор Н.Г. Худякова

Макет и оформление С.И. Серов

Компьютерная вёрстка П.В. Кащеев

Ч 25. - М.: Истина и Жизнь, 1999. - 340 с. - ISBN 5-88403-031-2

УДК 2 ББК 86.3 425

© Чистяков Г.П., текст, 1999. © Истина и Жизнь, издание, 1999.

 

Знак ударе'ния ста'вится по'сле уда'рной гла'сной

 

 

От автора

 

отец Георгий ЧистяковКнига эта родилась много лет тому назад - как цикл размышлений вслух над строками Нового Завета. Теперь уже невозможно установить, кто первый (вероятно, кто-то из сотрудников журнала «Истина и Жизнь») придумал этот заголовок - именно «над строками», а не «над страницами» Нового Завета. Название оказалось идеальным, потому что именно отдельным строчкам Писания и размышлениям над ними были посвящены те встречи, на которые мы собирались по вечерам в московском храме свв. Космы и Дамиана, стараясь вместе вслушаться в то, что говорит нам в Евангелии Христос.

Конечно же, как учёный, как филолог и богослов, к каждой беседе я готовился, читая специальную литературу, обращаясь к серьёзным научным комментариям и самым разным, порой неожиданным трудам. Но затем начиналась беседа - и строилась она вопреки всем канонам университетской лекции. Задача заключалась не в том, чтобы прочитать популярный курс по экзегетике, пусть даже основанный на современных исследованиях и включающий в себя последние открытия учёных библеистов. Нет, она состояла в ином: в том, чтобы вместе научиться вслушиваться в каждое слово Евангелия, научиться видеть за каждым словом мир, внутри которого проповедует Иисус, и воспринять каждую строчку Писания как призыв, который Он к нам обращает.

Устные беседы, превращённые в очерки, с 1996 года печатались в журнале «Истина и Жизнь», а затем были ещё раз переработаны и дополнены - для отдельного издания. В этой книге очень много элементов науки, но к науке она не имеет никакого отношения. Книга посвящена тому, что в Средние века по-латыни называли lectio divina, или духовным чтением Писания. Она есть попытка научиться читать Евангелие так, чтобы из чтения рождалась наша личная молитва, а из молитвы вырастало устойчивое желание ответить в нашей реальной жизни на тот призыв, с которым к нам обращается Иисус. Наверное, больше никаких задач ни мои слушатели, ни я, ни мои друзья, которые затем героически помогали мне превратить эти беседы и очерки в книгу, не ставили и не ставят. Нам хотелось помочь читателю научиться, открывая Евангелие с любого места, сразу включаться, входить в число тех учеников, которые слушают Учителя с горящими глазами, слушают не для того, чтобы просто запомнить все, что Он говорит, но чтобы ответить на те слова, с которыми Он к ним - а следовательно, и к нам - обращается.

Отправляя готовую книгу в типографию, я не могу не сказать особенные слова благодарности Марине Сергеевне Фёдоровой, которой первой пришла в голову мысль превратить тексты лекций в записанные очерки. Благодарю и всех тех, кто по вечерам собирался в Космодемьянском храме, чтобы принять участие в наших беседах. Эта книга никогда бы не родилась, если бы не слушатели. Они вынуждали меня готовиться к каждой лекции, понимая её не просто как время, за какое требуется рассказать о той или иной главе Нового Завета, но как встречу с Христом, Который проповедует среди нас и проповедь Которого иногда нуждается в том, чтобы та или иная фраза в ней была выделена, а то или другое выражение разъяснено и растолковано.

 

Четыре Евангелия

 

У каждого, кто открывает Новый Завет, возникает вопрос: почему Евангелий четыре? Почему одна и та же история изложена в Священном Писании четыре раза? Евангелие от Иоанна, правда, несколько отличается от трёх предыдущих. А вот первые три Евангелия во многом повторяют друг друга почти дословно - это сразу видно, если написать текст тремя столбцами. Но вот именно - почти дословно, всегда с какими-то отличиями в деталях.

Почему так?

С древнейших времён многократно делались попытки свести четыре или хотя бы три Евангелия в одно целое, в единое повествование. Первую такую попытку осуществил ещё на заре христианства Татиан. Татиановское Евангелие, соединившее четыре рассказа в одном, использовалось, но не вошло в практику Церкви. Последнюю же подобную попытку сделал киевский священник Леонид Лутковский. Он соединил Евангелия от Матфея, Марка и Луки в одно, а к ним приложил Евангелие от Иоанна как отличающееся. Работа его была, опубликована «Литературной газетой», но не пришлась по вкусу читателям. Во второй раз её никто издавать не стал. По той, видимо, причине, что первые три евангелиста, не говоря уже об Иоанне, очень не похожи друг на друга.

 

Евангелие от Марка по времени написания - первое. Оно довольно краткое по сравнению с остальными. В Евангелии от Марка Иисус меньше говорит, чем в повествованиях Матфея, Луки или Иоанна. Есть такой способ печатания Нового Завета, когда слова Христа, говоря по-латыни, ipsissima verba - выделяются красным цветом. Так вот, красного текста в Евангелии от Марка значительно меньше, чем в трёх других. Зато внимание читателя постоянно фиксируется на том, что делает Иисус. Чудеса здесь описаны подробнее, чем у Матфея, который рассказывает о них конспективно, кратко.

Хотя русское «от Марка», «от Матфея» указывает на то, что данное Евангелие от начала до конца написано тем или иным евангелистом, традиция утверждает, что Евангелие от Марка было написано для проповеди среди римлян, на основе проповеди апостола Петра в Риме. Марк повторил в своей проповеди то, о чём говорил Пётр, а затем ученики Марка составили Евангелие ano, secundum, «согласно Марку». Это значит не by Marc, a according to Marc, то есть «согласно проповеди». И по-французски, скажем, это не par St. Marc, a selon St. Marc, то есть «согласно проповеди Марка, согласно тому, что говорил некогда Марк».

Похоже, Евангелие от Марка действительно адресовано римлянам. Из римской литературы эпохи императора Августа, близкой по времени к евангельской, мы знаем, что римляне - это народ воинов и поэтов. Они эмоциональные, решительные, взрывные, они не любят рассуждать, они умеют воевать, страдать и воспринимают мир без полутонов. Они очень остро воспринимают то, что Гораций назвал «color vitae» - краски жизни. Римляне не любят отвлечённостей - это не греки, давшие миру замечательных историков и философов, это - предки современных итальянцев. Именно поэтому Евангелие от Марка наполнено яркими зрительными образами, которых нет ни у Матфея, ни у Луки, ни у Иоанна. И в этом ярком мире, где всё воспринималось в большей мере через зрение, краткое Евангелие от Марка с яркими описаниями чудес, где Иисус мало говорит, но много действует, - такое Евангелие действительно могло быть воспринято как своё...

Вот сцена, когда Спаситель усмиряет бурю на Галилейском море. Она описана во всех четырёх Евангелиях, но только у Марка есть такая, например, деталь. У всех сказано, что во время бури Иисус спал. А Марк добавляет: «на корме на возглавии» - то есть даёт нам чисто зрительный образ. И мы сразу представляем себе, как Он спал: «на корме на возглавии».

Другой пример. К Иисусу прибегает богатый юноша, чтобы спросить: «Учитель благий! Что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную?» В ответ Иисус говорит ему: «Знаешь заповеди...». У Марка есть деталь: «подбежал... пал пред Ним на колени и спросил». Это движение юноши, который падает на колени, сохранило только Евангелие от Марка.

Иисусу говорит ученикам, что тот, кто хочет быть первым, должен стать последним. А кто не смирится, как дитя, не внидет в Царство Божие. Этот эпизод есть и у Матфея, и у Марка. У Матфея читаем: «Иисус, призвав дитя, поставил его посреди них, и сказал...» А у Марка перед словом «сказал» вставлен причастный оборот: «обняв его». Это опять яркая зрительная деталь.

Слепой по имени Вартимей кричит: «Иисус, Сын Давидов! помилуй меня». Слепого зовут к Иисусу, и он подбегает, скинув плащ. Эту деталь, это движение - слепой скидывает плащ и остаётся в одном хитоне - сохранило только Евангелие от Марка.

Женщина с алавастром, маленьким сосудом с драгоценным благовонным миром, приходит, чтобы пролить это миро то ли на ноги, то ли на главу Иисуса. У Марка запечатлено ещё одно характерное движение: разбив алавастр, женщина возлила миро. Она разбила сосуд, чтобы больше никто ничего не смог в него налить. И эта сцена есть тоже только в Евангелии от Марка.

Почти на каждой странице Евангелия от Марка можно найти такие детали, которые, не изменяя содержания в целом, даже не прибавляя к учению Иисуса никаких новых штрихов, дают нам возможность как бы увидеть происходившее, внося в рассказ зрительные, как правило, динамичные детали: сброшенный плащ, разбитый сосуд, упавший на колени юноша. Иногда, как, например, в описании входа Господня в Иерусалим, они просто конкретизируют повествование. Ученики идут к какому-то дому, чтобы отвязать осла. Марк уточняет, что осёл был привязан у ворот снаружи, в переулке. Не внутри двора, не на улице, а именно снаружи и именно в переулке. Этих деталей ни в одном из других Евангелий нет.

Ещё одна отличительная черта Евангелия от Марка - его язык. Он на редкость плох. В Деяниях святых апостолов Пётр и Иоанн восклицают: «Мы не можем не говорить того, что видели и слышали» (4: 20). Примерно так мыслит и евангелист Марк, и эту фразу из Деяний можно было бы поставить эпиграфом к Евангелию от Марка. Писать ему очень трудно. Он никогда не был писателем и не будет им впредь. Он тот, кого евангелист Иоанн назовёт потом словом «свидетель». Понимая, что рассказать об Иисусе необходимо несмотря на то, что это ему очень трудно, он рассказывает. Он говорит на странном, временами смешном, временами почти непонятном греческом языке, использует какие-то неожиданные образы.

Например, в рассказе об умножении хлебов Иисус велит всем участникам этого чуда сесть рядами. «Как овощи на грядке», - замечает Марк. Авторы Синодального перевода даже не решились включить это образное сравнение в свой текст. Они просто написали: «рядами» (а греческий текст здесь воспроизводит структуру арамейского первоисточника, где это выражение повторено дважды - «грядками, грядками»). Верно это или нет, но мне здесь слышится голос апостола Петра, его катехитических бесед, которые легли в основу Евангелия от Марка. Это отголосок живой проповеди простого галилейского рыбака, в чьих устах такое выражение вполне уместно.

А вот другой образ. Евангелист рассказывает о Преображении Господнем. Это какой-то совершенно мистический текст: Иисус стоит на горе, вдруг Его одежды начинают сиять, как свет или как снег, сияющим становится и Его лицо. «Одежды Его сделались блистающими, весьма белыми, как снег, как на земле белильщик не может выбелить». Здесь снова сравнение, взятое из обыденной жизни, и снова слышен отголосок Петровой проповеди. Евангелист не говорит, что одежды Христа стали «ослепительно белыми», или, например, «фантастически белыми», или «белыми, как снега Гималаев», и т.п. Он вспоминает о белильщике и о его труде, берёт конкретный образ. В этом примере, предельно простом, как бы фокусируется всё своеобразие Евангелия от Марка. В этом Евангелии много динамики. Любимые слова Марка - «тут же», «сразу же». Здесь всё происходит очень быстро.

Евангелие от Марка, повторю, было, по-видимому, написано первым из четырёх.

 

Вторым появилось Евангелие от Матфея. Оно в полтора раза больше по объёму, чем Евангелие от Марка, но при этом события из жизни Иисуса и чудеса изложены здесь значительно короче. Иногда говорят: если Евангелие от Марка написано для римлян и лучше других отвечает миссионерским задачам, то Евангелие от Матфея создавалось для иудеев и для учителей веры. Оно написано языком, который можно назвать церковным. Здесь много слов и выражений, взятых из Ветхого Завета, не говоря уже о многочисленных цитатах. Есть такие издания Евангелия, где текст набирается обычным шрифтом, а цитаты из Ветхого Завета - курсивом. Курсива больше всего именно в Евангелии от Матфея. Говоря, например, о Рождестве Христовом, евангелист приводит цитату из пророка Исайи: «Се, Дева во чреве приимет и родит Сына, и нарекут имя Ему: Еммануил, что значит: с нами Бог». А рассказывая об избиении младенцев, цитирует пророка Иеремию: «Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться, ибо их нет» и т.д.

Но даже если и нет цитат, язык Евангелия от Матфея несколько стилизован под язык Ветхого Завета. Это священный, связанный с богослужением язык, и тексты, написанные на нём, читают нараспев. В этом проявляется иудейская природа Евангелия от Матфея. Иисус здесь говорит много, текст Матфея буквально наполнен Его словами. Евангелист укоренён в культуре Ветхого Завета, и Иисус явлен здесь прежде всего как Учитель, как в Талмуде - раввины. (Хотя среди бесчисленных раввинов Талмуда почти нет чудотворцев, людей, на жизнь, чистоту и святость которых обращалось бы внимание читателя. Раввины - не святые, а просто учителя). В Евангелии от Матфея Иисус во многом выступает именно как раввин. Не случайно Нагорная проповедь начинается с того, что Он поднялся на возвышение и сел. Это как бы начало «лекции»: Иисус поднимается на гору как на кафедру. А выражение «отверз уста» употребляется в греческом языке, чтобы подготовить читателя к тому, что сейчас он узнает что-то очень важное. Сказать, например, «отверз уста и попросил дать ему есть или пить» - нельзя.

Дальше у Матфея говорится: эди'даскен («учил»)- употреблён имперфект, то есть прошедшее незаконченное. В русском языке нет принципиальной разницы между имперфектом и аористом, мы говорим: «Я читал эту книгу», имея в виду, что когда-то прочитали её. В греческом же, как и во французском языке, имперфектом обозначаются только те действия, которые имели место несколько раз, неоднократно или постоянно. Имперфект здесь употреблён, чтобы подчеркнуть, что Христос учил многократно, что перед нами не «стенограмма» одной проповеди, а как бы сведённый воедино целый ряд не раз повторённых проповедей, их «сумма», учебник христианства.

Учение Спасителя вынесено в самое начало Евангелия, чтобы именно с этого начинали чтение. Потом евангелист только упоминает: «Он учил их...», а чему учил, об этом не сказано ни слова, потому что суть учения уже изложена в пятой, шестой и седьмой главах. Далее просто идёт рассказ о проповеди и чудесах Иисуса, причём о проповеди говорится весьма подробно, а о чудесах - всегда кратко. Словом, это совсем не похоже на Евангелие от Марка.

Текст Иисусовых проповедей в Евангелии от Матфея требует чтения чрезвычайно глубокого. Здесь нужно вдумываться буквально в каждую фразу. Приведу пример. «Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся». Жаждать правды - значит «хотеть справедливости». Здесь употреблено греческое слово дикэоси'ни, что значит «справедливость». Давайте так и скажем: «Блаженны алчущие и жаждущие справедливости, ибо они насытятся». Глаголы «алкать» и «жаждать» в греческом языке, как и в русском, требуют родительного падежа, который имеет партитивный характер. Это так же, как по-французски, например, du the или du pain. Если я скажу не du the, a le the, это значит, что я хочу весь чай, какой есть на белом свете. A du the - хочу стакан чая. «Я хочу хлеба» - опять-таки, если мы не употребим этот партитив с du, то получится, что я хочу весь хлеб (le pain), который сегодня продаётся в Москве.

Так вот, в греческом варианте Евангелия вместо ожидаемого родительного падежа употреблён винительный: «Блаженны алчущие и жаждущие правду». Не «правды», а «правду». Когда читаешь Евангелие по-гречески, это сразу производит огромное впечатление. Здесь имеется в виду не какая-то конкретная справедливость в отношении кого-то или чего-то, а вся справедливость, какая ни есть на белом свете. Тот факт, что слово «правда» стоит не в родительном, а в винительном падеже, сразу бросается в глаза: эта форма делает фразу, с одной стороны, несколько корявой, а с другой - удивительно ёмкой и яркой.

Таких мест у Матфея очень много, и когда, повторю, читаешь его Евангелие по-гречески, они сразу обращают на себя внимание. Однако перевести такие места трудно, их надо оговаривать в примечаниях, что, как правило, и делается в изданиях Священного Писания почти на всех языках.

 

Евангелие от Луки выделяется тем, что написано хорошим языком - в отличие от просто плохого языка Евангелия от Марка и несколько странного, распевного, то ли церковного, то ли синагогального языка Евангелия от Матфея. Евангелие от Луки - это хорошая греческая литература I века. Об этом писал ещё Эдвард Майер, знаменитый немецкий историк начала XX в. Это Евангелие «для интеллигенции», для тех, кто понимает, что такое хорошая литература.

Евангелист Лука - грек родом из Антиохии, которая была одним из крупнейших интеллектуальных и культурных центров древнего Востока. Он получил разностороннее образование, был врачом. Откуда это известно? Вспомним притчу, в которой говорится, что легче верблюду пройти через игольное ушко, чем богатому войти в Царство Небесное. Евангелисты Матфей и Марк употребляют здесь слово рафис - это обычная швейная игла, которой пользуются женщины. А в Евангелии от Луки использовано слово бэлонэ - игла хирурга. Это слово из Corpus Hippocraticum - свода сочинений древнегреческого врача Гиппократа, то есть чисто медицинское словечко. Ещё одно подтверждение - сцена исцеления бесноватого отрока. Матфей рассказывает о болезни этого мальчика без особых подробностей: он беснуется, бросается то в огонь, то в воду, т.е. выглядит попросту умалишённым. В передаче Марка всё гораздо конкретнее, по его описанию можно поставить точный диагноз: это эпилепсия (одержимый «духом немым» повергается на землю, испускает пену, скрежещет зубами и цепенеет). Лука же описывает болезнь совсем иначе. Его не ужасает отталкивающая картина эпилептического припадка, поскольку ему, врачу, наверняка приходилось оказывать помощь таким больным; внимание Луки сосредоточено на страдании больного отрока, который перед приступом вскрикивает, а когда припадок «насилу отступает», бывает совершенно измученным. Это именно то отношение к человеческому страданию, без которого профессия врача невозможна.

Кроме того, Лука - историк, он читал Фукидида и других греческих авторов. Помимо Евангелия его перу принадлежит историческое сочинение - Деяния святых апостолов. Авторство Луки подтверждается сравнительным анализом словаря и стиля этих двух новозаветных текстов. Деяния - блистательное литературное произведение, представляющее собой сравнительное жизнеописание апостолов Петра и Павла. В том же ключе выдержаны сравнительные жизнеописания Плутарха, которые написаны значительно позже Деяний, хотя Плутарх и считается по недоразумению первым мастером этого жанра. Лука, по его словам, стремится к акривии - это слово, которое почти невозможно перевести на русский язык, означает правдивое, точное, последовательное изложение фактов. Как историк Лука придаёт огромное значение хронологии, как бы вписывая евангельские события в мировую историю, и даже родословие Христа ведёт не от Авраама, как Матфей, а от Адама. Неудивительно поэтому, что Евангелие от Луки вызывает огромный интерес и с точки зрения глубоко продуманной композиции, и с точки зрения содержания. Сопоставим его с двумя уже рассмотренными Евангелиями.

Евангелие от Марка носит миссионерский характер и может быть блестяще использовано для миссионерских целей. И статистика подтверждает, что это действительно Евангелие для миссионеров. Есть Международный летний лингвистический институт (Summer Institute of Linguistics, сокращённо SIL) со штаб-квартирой в Лондоне, который занимается переводом Священного Писания на языки малочисленных народов. В его картотеке первое место по числу переводов из всех библейских текстов занимает именно Евангелие от Марка. Оно переведено на самые экзотические языки. Любой миссионер, работающий с людьми, ещё не просвещёнными светом евангельской истины, скажет, что чтение Нового Завета надо начинать с Евангелия от Марка.

Замечательное свидетельство об этом можно найти в воспоминаниях митрополита Антония Сурожского. Он рассказывает, как когда-то, когда ему было лет четырнадцать, в школу, где он учился, пришёл отец Сергий Булгаков. Замечательный пастырь и мыслитель говорил о Христе, но большого интереса эта беседа у будущего митрополита не вызвала, скорее, даже наоборот. Однако чем-то о. Сергий Булгаков всё-таки его расшевелил. Придя домой, мальчик попросил у матери Новый Завет и, взглянув на оглавление, понял, что самое короткое там - Евангелие от Марка. Чтобы не терять времени (в четырнадцать лет люди очень заняты!), он решил прочитать это, самое короткое. «И вот тут-то я попался, - говорит митрополит, - потому что оно бьшо написано для таких же маленьких римских дикарей, каким был тогда я».

Если же мы начнём с Евангелия от Матфея, то, возможно, нас оттолкнёт длинная родословная таблица, занимающая всю первую страницу. Начав с Евангелия от Луки, мы столкнёмся с предысторией рождества Христова, которая, может быть, покажется нам слишком трудной. А начнём с Евангелия от Марка - возможно, дочитаем до конца.

Евангелие от Матфея, повторю ещё раз, можно сравнить с книгой для учителя, предназначенной для изучения основ веры. Урок Закона Божия легче всего вести именно по этому Евангелию.

А Евангелие от Луки? Прежде всего, здесь есть довольно много такого, что отсутствует у других евангелистов. Притчи о блудном сыне, о мытаре и фарисее, о добром самарянине. Притча о блудном сыне, которую Амвросий Медиоланский в IV в. назвал Evangelium Evangeliorum - «Евангелие Евангелий», или «сердцевина Евангелия». В этой притче говорится о безграничности милосердия Божия, о том, как Бог ждёт покаяния от каждого грешника, от самого страшного грешника, от всякого, кто ушёл от Бога.

Притча о мытаре и фарисее - о благочестии внешнем (фарисея) и внутреннем (мытаря). Она учит молиться, как молился мытарь: «Боже! будь милостив ко мне, грешнику!»

Притча о добром самарянине содержит ответ на вопрос, кто твой ближний. Она учит, что христианство заключается не в исповедании, а в действии. Священник и левит, которые прошли мимо лежащего, хоть и были людьми благочестивыми и добропорядочными, не помогли несчастному. Не злодеи, не равнодушные к страданиям ближнего, они не подошли к страдальцу только потому, что боялись оскверниться, прикоснувшись к мёртвому телу. После этого в течение долгого времени они не могли бы совершать богослужения в храме. Иными словами, они прошли мимо из осторожности, заботясь о ритуальной чистоте. А самарянин, без сомнения, презираемый слушателями Иисуса человек, то ли иудей, то ли еретик, то ли вообще безбожник, к тому же купец, имеющий дело с деньгами и, вероятно, не всегда честный, оказался милосердным к несчастному. Речь о том, что есть чистота ритуальная, а есть - внутренняя.

Притчи эти ставят очень важные вопросы, причём такие, которые можно отнести к пастырскому богословию. О грешнике. Что ему делать? Как жить? Что нужно предложить грешнику? Об этом - в притче о блудном сыне. Как вообще жить человеку в этом мире? Какими должны быть его взаимоотношения с Богом, с людьми, с ритуалом и т.д.? Ответы - в притче о добром самарянине. Что такое благочестие? Это тема притчи о мытаре и фарисее...

Евангелие от Луки от начала до конца сосредоточено на проблеме греха и кающегося грешника, и грех понимается здесь как болезнь, а не как преступление или проступок. Христианин должен лечиться от этой болезни. А священник должен помогать ему в этом. Значит, Евангелие от Луки подходит для священника, который готовит проповедь и спрашивает себя: «В чём смысл моего служения?» Оно имеет особый «пастырский» оттенок.

Марк очень порывист и активен. Не случайно ключевое слово у него, как я уже говорил, эутю'с - «тут же», «тотчас». В рассказе о взятии Иисуса под стражу у Марка есть одна деталь, отсутствующая в других Евангелиях. Как схватили Иисуса, видел один юноша, который почему-то был завёрнут в покрывало. Его тоже схватили, но он вырвался из рук солдат и убежал от них голым. Средневековый читатель увидел в этом юноше самого евангелиста, оказавшегося свидетелем последней ночи перед Голгофой. Но независимо от того, нарисовал ли здесь автор самого себя или нет, можно сказать одно: в этом весь Марк. Порыв, быстрота, неожиданная смена кадров.

Неспешный Матфей с его медитативно-заторможенным повествованием. Типично греческий историк Лука, чем-то похожий на Плутарха. Порывистый и безграмотный Марк. У авторов трёх Евангелий очень непохожие характеры, разный уровень образованности, разный язык, разный темперамент и, наконец, разные потенциальные адресаты или читатели.

 

В Евангелии от Иоанна нам открывается ещё один мир. Оно всё, от начала до конца, молитвенно. Иоанн - для того, кто молится, он учит молитве. Это четвёртое Евангелие написано языком, который не назовёшь ни стихами, ни прозой. Всё оно построено на повторах, на ключевых словах, переходящих из стиха в стих и превращающих текст в нечто и на стихи не похожее, но ещё меньше напоминающее прозу. Казалось бы, язык этого Евангелия крайне беден: словарь Иоанна - 1000 слов, тогда как у Луки - более 2000, приблизительно 1700 слов у Матфея, 1350 - у Марка. Можно ли в тексте такого объёма, как Евангелие от Иоанна, выразить что-то значительное, используя всего тысячу слов?! Но у евангелиста, вопреки всему, получается. И это поистине чудо.

У Иоанна очень много ночных сцен, таких, как беседа Иисуса с Никодимом в третьей главе или последняя беседа с учениками, начинающаяся словами: «Ныне прославился Сын Человеческий...» (этот текст читается в храме перед Пасхой, первым из «двенадцати Евангелий»). Иисус беседует с учениками почти в полной темноте, как это изображено на замечательной картине Н.Н.Ге «Тайная Вечеря». Явление Воскресшего ученикам, его диалоги - сначала с Фомой, потом с Петром - тоже происходят в темноте. Евангелие от Иоанна можно сравнить с большой, вытянутой в длину картиной, висящей в тёмном зале. Проходя со свечой мимо неё, мы выхватываем из темноты то один, то другой, то третий фрагмент, но увидеть её целиком не можем.

Автор четвёртого Евангелия не писатель. Иногда говорят, что оно написано каким-то особым поэтическим языком. Это не так. Богословские глубины достигаются здесь не благодаря языку, а вопреки ему. Вот Платон, например, тот в своих «Диалогах», действительно, во многом языковыми средствами достигает глубин мысли; греческий язык великого Платона великолепен. Глубинная же суть Иоаннова Евангелия выражена отнюдь не благодаря странному языку галилейского рыбака. Здесь какие-то иные, поистине мистические средства.

Первые три Евангелия наполнены диалогами Иисуса с довольно большим числом людей, Он всегда в окружении толпы. В Евангелии от Иоанна наоборот - все разговоры Иисус ведёт в основном наедине с собеседником. В первой главе Он говорит с Нафанаилом, в третьей - с Никодимом, в четвёртой - с самарянкой, в пятой - с расслабленным, в девятой - со слепорожденным, дальше - прощальная беседа с учениками, потом, в конце Евангелия - с Фомой и затем с Петром. Всё это - как бы беседы вполголоса. Так мы иногда, приглушив голос, беседуем ночью, когда дети уже спят. Тем же простейшим языком откровенной беседы один на один и написано Евангелие от Иоанна - Евангелие встречи. Когда Иисус встречается с Нафанаилом, мы даже не знаем, о чём они говорят, мы только становимся свидетелями их встречи, и незаметно для нас происходит и наша встреча со Христом, наш молитвенный диалог с Ним.

Климент Александрийский, христианский писатель, живший на рубеже II и III веков, назвал Иоанново благовествование Евангелион пневматикон - духовное Евангелие, мистичность и возвышенность которого достигаются не благодаря, а вопреки языку. И если у синоптиков портрет Иисуса дан снаружи, то евангелист Иоанн даёт его изнутри, из глубин духа. Если выписать формулы, какими Иоанн называет Христа - Сын Единородный, Агнец Божий, Хлеб жизни, Спаситель мира, Пастырь добрый и т.д., - составится своего рода акафист Христу. Таким образом, Евангелие от Иоанна - это Евангелие личной встречи с Иисусом и Евангелие для молитвы.

 

Странное дело. Когда читаешь книгу Платона о Сократе, а потом книгу Ксенофонта о нём же, то впечатление, что они пишут как бы о разных людях. Сократ Ксенофонта очень не похож на Сократа Платона.

Евангелисты, как я уже говорил, очень не похожи друг на друга - ни по образованности, ни по типу мышления, ни по темпераменту, ни по задачам, которые они перед собой ставили. Но Иисус четырёх евангелистов - это один Иисус. В разных, порой почти взаимоисключающих друг друга текстах вырисовывается один Человек. Это делает Иисуса не героем Евангелия, а действительно живым Человеком, Который выходит за рамки книги и реально оказывается среди нас. Каждое из Евангелий рисует Его портрет. Но Иисус в четырёх Евангелиях - это уже значительно больше, чем портрет, даже больше, чем голограмма. Это чудо.

В одном тексте, оказывается, невозможно вместить то, что вмещено в четырёх, хотя почти всё здесь как бы повторяется. Вот почему Евангелий четыре. Одни и те же фразы повторяются, но в одном Евангелии какое-то слово выпадает, в другом - появляется. В результате создаётся эффект объёмности. Из книги, которую можно раскрыть и читать, Евангелие превращается в настоящее здание, куда можно войти, чтобы жить внутри него в течение всей оставшейся жизни. В своей «Исповеди» блаженный Августин говорит, что Евангелие напоминает ему здание с низким входом. В него трудно войти. Но чем дальше идёшь, тем выше и выше становятся своды этого здания, чтобы наконец где-то в небесах исчезнуть. Августин очень хорошо выразил именно объёмность Евангелия, этот эффект, когда читатель как бы входит в книгу, оказывается внутри. Можно использовать и сравнение со статуей, которую невозможно сфотографировать с одной стороны так, чтобы у зрителя сложилось о ней полное представление. Для этого её надо снять с нескольких точек.

Но не только поэтому Евангелий четыре. При всех различиях, их главная задача одна - возвестить Благую Весть, сообщить, что Христос воскрес. Всё остальное как бы прилагается к этому.

 

Кроме Четвероевангелия, как известно, есть ещё разные апокрифические (не признанные Церковью священными) евангелия - от Фомы, от Никодима, от Петра, от Марии и др. В последние годы вышло несколько книг на эту тему.

Закономерно возникает вопрос: почему одни Евангелия Церковь признала каноническими, а другие попали в число отвергнутых, или апокрифических? При этом в апокрифических евангелиях есть отдельные факты, которые невозможно не принять. Но в целом каждое из этих евангелий изображает своего Иисуса, не похожего на Иисуса из других апокрифов и на Того, с Которым мы встречаемся в Евангелиях, вошедших в Священное Писание. Вот первый признак неканоничности этих книг.

Второй признак заключается в том, что каждое из апокрифических евангелий написано с целью обосновать тот или иной тезис. С этой точки зрения апокрифы можно разбить на три группы.

Первая - это иудео-христианские евангелия, призванные обосновать тезис, к которому много позже, в XX в., вернётся Мао Цзэдун: бедность - это хорошо. В этих евангелиях показано, что все богатые плохие, а бедные - хорошие. Конечно, мы знаем - Спаситель прямо говорит об этом, - что богатому трудно войти в Царство Небесное. Трудно, но возможно. Да, бедному проще, но при этом осуждения богатства нигде в Евангелиях нет. Апостол Павел осуждает не богатство, а сребролюбие. Христос нас предупреждает, что богатством распоряжаться трудно, и поэтому проще человеку, когда у него ничего нет. Вместе с тем, призывая нас помогать, давать тем, кто в чём-то нуждается, Спаситель как бы говорит: чтобы давать, надо иметь что давать. Взаимоотношения христианина с богатством, таким образом, совсем не так просты, как иногда хотелось бы псевдохристианским социалистам. Хорошо какому-нибудь перуанскому священнику, исповедующему богословие освобождения, рассуждать о том, как замечательно быть бедным, зная, что братья из Франции, Италии или США непременно помогут его приходу... Также и мы: говорим о том, как прекрасно ничего не иметь, и поджидаем через два дня грузовик с гуманитарной помощью из Германии. Это безнравственно. И такому отношению к жизни Христос нас нигде в Новом Завете не учит. А вот в апокрифических евангелиях первой группы Христос говорит именно о том, что хорошо быть бедным. Эта основная их идея имеет чисто социальную окраску.

Вторая группа - евангелия гностические. В евангелии от Фомы, например, речь идёт о том, что человек спасается не верой, а погружением в знание о Боге. Не надо пытаться спасать другого, не надо протягивать ему руку помощи. Главное - погрузиться в знание о Боге. Вот основной тезис гностических евангелий, свитки с текстами которых вскоре после Второй мировой войны были найдены в Египте в селении НагХаммади и затем многократно публиковались в Европе. У нас, в русском переводе, они увидели свет благодаря трудам М.К.Трофимовой. Эти тексты сразу привлекли внимание европейской интеллигенции, потому что в них говорится как раз о том, что приятно сегодняшнему интеллигенту, - об особом знании. Христос в них призывает не верить, не жить в Нём, во Христе, и ради тех, кто нас окружает, а погрузиться в какое-то тайное знание. Такое видение христианства сразу примирило с ним очень многих, но с Христом такое «христианство» ничего общего не имеет.

Третья группанеканонических евангелий - более позднего происхождения. Эти тексты написаны по-латыни, и их задача - показать, что евреи плохие, а римляне хорошие. Это евреи распяли Христа, а римляне вообще-то были против. А римским солдатам Христос вообще сразу понравился... Эти тексты были созданы в условиях, когда христианство уже начало становиться государственной религией Римской империи. И целью их создателей было примирить империю и христианство, показав, во-первых, что Христос ничего плохого по отношению к ней не замышлял, ни с кем из представителей власти не ссорился, а наоборот, как-то очень хорошо вписывался в общую картину империи, а во-вторых, что римляне ни в чём перед Ним не виноваты.

Когда читаешь тексты любой из этих трёх групп, всегда видишь, какую цель преследовали авторы, что' они хотят доказать. Их главный герой - это всегда тезис, идея или комплекс идей, а не живой Христос, в то время как в центре любого из четырёх канонических Евангелий - Сам живой Иисус, а не Его учение.

Никто никогда не прятал апокрифические евангелия от читателей. Их легко купить в книжном магазине и сейчас, но чтение их обычно мало что даёт человеку, более того, вызывает разочарование. Многие, например, думают, что в евангелии от Фомы можно обнаружить какие-то скрытые и потому самые ценные проповеди Христовы, которые священнослужители утаивают от народа. А прочитав его, всегда испытывают разочарование.

 

Позволю себе несколько замечаний теоретического характера. Читая иудео-христианские евангелия, сразу видишь, что они обращены к бедным людям Ближнего Востока рубежа I-II вв. и призывают их к каким-то социальным действиям. Латинские евангелия, и это тоже сразу заметно, адресованы римлянам, которых пытаются убедить, что христианство не направлено против Рима. Понятно, что тексты гностических евангелий обращены к разочаровавшимся интеллигентам, которые жаждут не спасения, а тайного знания. А Евангелия от Марка, Матфея, Луки и Иоанна обращены к каждому из нас. Всё равно - к интеллигенту или не очень образованному человеку, к русскому или греку, к римлянину или китайцу, человеку с Востока или с Юга.

Есть в современном богословии замечательное слово, к сожалению, непереводимое на русский язык, по-английски и по французски - message. Это не просто «послание». Message - это сообщение, которое мы получаем по факсу во много раз быстрее, чем по телеграфу. Отправленная по факсу записка через несколько секунд будет получена на другом конце земного шара. Вот что такое message. Евангельский текст - это именно message, который получает каждый из нас. Это текст, «сегодня и сейчас» адресованный конкретному человеку. Адресованность евангельского текста - одна из главных его черт.

Вторая, не менее важная деталь, о которой нужно помнить, читая библейский текст: понять message можно, только зная библейскую археологию, вникнув в детали, в каждое слово, осмыслив, что конкретное слово значит и что за ним стоит. Вот почему чрезвычайно важно знать реальную обстановку, в которой проповедовал Иисус, литературу, которая об этом рассказывает.

Наконец, третья, не менее важная деталь. Ни одна из евангельских фраз не может жить самостоятельной жизнью. Каждая отдельно взятая евангельская фраза - это часть единого Слова Божия. Мы говорим о Священном Писании, о всей Библии, что это Слово Божие. Интересно, что присущего каноническим Евангелиям внутреннего единства в апокрифических текстах нет. Евангелие от Фомы начинается словами: «Вот слова, которые сказал Иисус». Между тем, любое каноническое Евангелие - это Слово, точнее даже - часть Слова. По этой причине опасно вырывать евангельские фразы из контекста всей Библии, воспринимая их как самостоятельные тексты и как афоризмы, что, к сожалению, делают довольно часто. Л.Н. Толстой, взяв фразу «не противься злому», построил на ней целую теорию. Однако, если мы прочитаем эту фразу из Нагорной проповеди на фоне остального Писания, окажется, что, уча нас не отвечать злом на зло, не противиться злу злом, Христос вовсе не безразличен ко злу и нас призывает не быть безразличными. Наоборот, устами апостола Он зовёт нас побеждать зло, но только добром!

Нельзя, как это делали раньше протестантские экзегеты, брать одну фразу из Писания и строить на ней целую теорию, ибо всякая библейская фраза значима только в контексте всего Писания.

 

Родословная Спасителя

Открывая Евангелие от Матфея, в первой его главе, на первой же странице читатель обнаруживает довольно странный текст: родословную Спасителя, которая при ближайшем рассмотрении оказывается родословной Иосифа - обручника, т.е. жениха, Марии Девы. Экзегеза былых времён выдвигала такое объяснение: это-де родословная Марии, но, поскольку о женщинах в те времена, в той культуре не было принято говорить, родословная Марии представлена как родословная Иосифа. Объяснение это не выдерживает никакой критики: в нём нет и доли рационального. Тем более, что такая же родословная, как в Евангелии от Матфея, есть и в Евангелии от Луки, и обе представлены именно как родословные Иосифа.

Спрашивается: зачем дана эта родословная, из-за которой многие читатели Евангелия, начав с этого перечня, вообще откладывают Священное Писание, считая, что оно им не под силу?

В большинстве комментариев нет разумного ответа не этот вопрос. И тем не менее не случайно именно с этой родословной начинается Новый Завет.

В Синодальном переводе этот текст назван «Родословие», в переводе епископа Кассиана - «Книга о рождении», по-гречески это звучит как генесис. Один из возможных переводов слова генесис - «бытие», но европейская традиция оставляет его без перевода. Еврейская же традиция даёт название по первому слову текста. Мы помним, что Библия начинается со слова берешит, т.е. «в начале»: «В начале сотворил Бог небо и землю». В Евангелиях тоже идёт речь о начале. У Марка находим: «Начало Евангелия Иисуса Христа, Сына Божия»; в очень литературном Евангелии от Луки читаем: «Как уже многие начали составлять повествования о совершенно известных между нами событиях, как передали нам то бывшие с самого начала очевидцами...» и т.д.; наконец, всем памятное в Евангелии от Иоанна: «В начале было Слово...» Таким образом, в истоке как Ветхого Завета, так и евангельского повествования, лежит мысль о начале. Только в первом случае это начало мира, а во втором - начало нового этапа человеческой истории, который открылся с приходом Спасителя в мир.

Если попытаться сравнить родословную Христа с тем, что мы знаем из Ветхого Завета о людях, в ней упоминаемых, то сразу всплывут весьма примечательные факты.

Первое имя, упомянутое Матфеем в его таблице, - Авраам. От Авраама до Давида - четырнадцать поколений. От Давида до вавилонского плена - тоже четырнадцать. От плена до Иисуса - ещё четырнадцать поколений. Получается стройная схема: 14, 14 и 14.

Но когда начинаешь сравнивать её с Ветхим Заветом, оказывается, что четырнадцать поколений отделяют Давида от Авраама, но их совсем не четырнадцать от Давида до плена. В 8-м стихе Евангелия от Матфея говорится: «Иорам родил Озию» (Здесь и далее цитаты приводятся по Синодальному изданию Библии. - Авт.) А из Второй книги Хроник (Вторая книга Паралипоменон, глава 21) ясно, что Иорам - совсем не отец, а прадед Озии. Сын Иорама - Охозия, сын Охозии - Иоас, сын Иоаса - Амасия, сыном Амасии и был Озия. Значит, здесь опущено три поколения.

Следующее место, вызывающее удивление, - это 11-й стих (в переводе под редакцией епископа Кассиана): «Иосия родил Иехонию». Но из той же Второй книги Хроник ясно, что Иехония не сын, а внук Иосии. Значит, здесь пропущено ещё одно поколение.

От Давида до Авраама* вроде бы действительно четырнадцать поколений. Но вот от плена до Иисуса... В 12-м стихе говорится: «Салафииль родил Зоровавеля», но Зоровавель не сын, а внук Салафииля, что известно из Первой книги Хроник. Значит, опущено ещё одно поколение...

Таким образом, оказывается, что 14 - цифра в высшей степени условная.

 

Если же мы сравним родословные таблицы из Евангелий от Матфея и от Луки, то окажется, что в последнем от Давида до плена уже не 14, а 21 поколение. Там другая схема: 21 (от Адама до Авраама), 14 (от Авраама до Давида), 21 (от Давида до плена)**, 21 (от плена до Иисуса). Но 21 и 14 - числа, кратные семи, значит, поколения как бы разбиты здесь по семёркам. Иными словами родословная в обоих Евангелиях составлена так, чтобы её легче было запомнить - по числу поколений. Она имеет весьма стройный вид, определённую структуру. Английские экзегеты ввели для её обозначения особый термин: telescoping, то есть как бы взгляд издалека, когда несколько поколений могут слиться в одно. Но это не исторический документ, это - текст богословский. Через родословную Господь что-то говорит нам.

Любой внимательный читатель - а тем более читатель евангельских времён, когда Ветхий Завет знали лучше, чем теперь, - сразу должен понять, что эта родословная скорее всего представляет собой что-то вроде семейной галереи предков - подчёркиваю, предков не Спасителя, а Иосифа. Так зачем она дана в Евангелии?

Сразу после родословной в 1-й главе Евангелия от Матфея рассказывается, как ночью Иосифу во сне явился ангел и сказал: «Иосиф, сын Давидов! не бойся принять Марию, жену твою; ибо родившееся в Ней есть от Духа Святого».

«Не бойся принять Марию, жену твою» - именно как жену (эта грамматическая форма называется accusativus duplex, двойной аккузатив - принять кого кем?). И дальше: «Родит же Сына». Так сказано в греческом тексте (Евангелие от Матфея написано по-гречески) и, следовательно, во всех переводах: «Родит же Сына».

Но среди переводов Нового Завета выделяется один, занимающий особое место, - это перевод на сирийский язык. Дело в том, что Сам Иисус говорил и проповедовал по-арамейски, и авторы Евангелия думали по-арамейски, хотя и писали по-гречески. Арамейский текст этого Евангелия не сохранился, может быть, его никогда и не было. Но зато есть перевод на сирийский язык, очень близкий к арамейскому. С чем это можно сравнить? Допустим, какой-то текст был написан на украинском языке, затем переведён на французский. Украинский оригинал не сохранился. Но при переводе текста с французского на русский какие-то элементы украинского оригинала - в силу схожести русского и украинского языков - в этом двойном переводе как бы восстанавливаются.

 

В переводе на сирийский язык восстанавливаются некоторые особенности арамейского оригинала. В сирийских рукописях, в отличие от остальных древних переводов Евангелия от Матфея (на армянский, грузинский, коптский, нубийский и другие языки - переводов, сделанных в первые века, очень много), сказано не просто «Родит же Сына», а «Родит  т е б е  Сына» (Разрядка наша. - Авт.). Это очень важное местоимение - «тебе», «для тебя», потому что в Новом Завете 27 раз повторено: Иисус рождается для нас.

 

«Для вас», - так говорит апостол Павел.

 

Для меня, из-за моих грехов, чтобы спасти меня. Русское «для кого-то» и в сирийском, и в греческом языках очень часто передаётся через дательный падеж. «Родит тебе»

- т.е. для тебя, в твоих интересах, ради тебя.

 

Конец этой фразы такой: «и наречёшь Ему имя...» А что значит наречь, или дать имя? Это означает не просто назвать новорождённого, а дать своё имя в его родословную, ведь имя отца гораздо важнее. Мы не знаем имени слепого, которого исцеляет Христос: в Евангелии он назван Вартимеем. Но это не его имя: Бар Тимей - это сын Тимеев. А Иисус был до определённого времени Бар Иосеф - сын Иосифа.

Иисус рождается для людей, для человечества. И первым из людей, ради которых Он приходит в мир, Его встречает Иосиф. Значит, Иосиф присутствует здесь как бы от имени всего человечества, от имени каждого человека. И именно поэтому родословная Иосифа становится родословной Иисуса. Это родословная человечества, ради которого Спаситель пришёл в мир. Не родословная Его непосредственных предков, а родословная человечества.

Вот они, эти люди: четырнадцать поколений от Авраама до Давида, четырнадцать - от Давида до плена, четырнадцать - от плена до Иисуса. Получается как бы икона, состоящая из трёх частей - левой, центральной и правой. Слева стоят древние праведники от Авраама до Давида, в центре - люди среднего поколения, справа - уже непосредственные предки обручника Марии, жившие от периода плена до Иосифа. Это напоминает рублёвскую фреску из Успенского собора во Владимире - «Праведники, идущие в рай». Там изображены, разумеется, не все праведники, а отдельные, как бы вырванные из тьмы веков фигуры. Вот и в родословной тоже - не все люди, а как бы взятые из каждого исторического периода: по 14 человек на «фреске» у Матфея, по 21 - у Луки.

Если всмотреться в эту «фреску» внимательнее, то нетрудно заметить, что здесь очень мало достойных имён, в основном - люди преступные, надменные, злобные, безнравственные, страшные. Страшная родословная. Но ведь Иисус приходит к человечеству падшему, а не благополучному. Если бы человечество не пало, то и в вочеловечении Христовом не было бы нужды Только затем и пришёл Христос в этот мир, чтобы спасти падших. И эта «картина», эта родословная - портрет падшего человечества.

Замечательный богослов Самуэль Бернар обратил внимание вот на что. Первая фраза родословной - «Родословие Иисуса Христа, Сына Давидова.. » А какое последнее имя в родословной? «Иаков родил Иосифа, мужа Марии, от Которой родился Иисус, называемый Христос». Первое и последнее имя в родословной - Иисус. Альфа и Омега. Он обнимает Собою всех, кто внутри: 14, 14 и 14. В родословной можно обнаружить ещё одну деталь. В начале этой цепочки поколений стоит ключевое имя - Авраам, далее - Давид и последнее из ключевых - Христос, по-еврейски Машиах.

А, Д, М - из первых трёх букв ключевых имён родословной таблицы складывается слово «Адам» - «человек», или «человечество». Это, действительно, икона человечества.

Здесь следует сказать, что, поскольку в Ветхом Завете запрещено графическое изображение, его авторы начинают «рисовать», используя слово. Так появляются тексты, включающие в себя ярчайшие зрительные образы. Подобные тексты, кстати, есть и в других восточных культурах, например в арабской, где Коран запрещает изображение человека и животных. В арабской поэзии есть тексты, каких нет ни в русской культуре, где живопись существовала в течение тысячелетия истории христианства, ни в английской, ни во французской, ни в какой-либо другой европейской или восточной культуре, где не запрещено графическое изображение. Тут действует принцип дополнительности. Как у слепых блестяще развивается память, так в условиях, когда в той или иной культуре появляется запрет на графическое изображение, человек словом создаёт картины, рисует зрительные образы.

Таким образом, первая страница Нового Завета представляет собой портрет падшего человечества, к которому и ради которого, для которого приходит Иисус.

 

Благовещение

 

...Иисус ещё не родился, ангел только является к Его названному отцу, как об этом рассказывает Евангелие от Матфея, и к Его будущей Матери Марии Деве, как это показано в Евангелии от Луки... Оказывается, в Новом Завете не одно Благовещение, а два. Это как бы две парные иконы, поэтому одна не вполне понятна без другой. О Благовещении Иосифу было сказано выше. В Евангелии от Луки сцена примерно та же.

 

И ещё очень хорошо прочитать этот текст параллельно с 6-й главой книги Судей, где ангел является Гедеону со словами «Господь с тобою!» и велит ему исполнить некую миссию: спасти Израиль от мадианитян. Деве Марии ангел тоже является со словами, ставшими теперь молитвой: «Богородице Дево, радуйся, Благодатная Марие, Господь с Тобою...». «Радуйся, Благодатная» - в Синодальном переводе, Хайре кэхаритомене по-гречески. Здесь это слово хара, корень слова «радость», звучит дважды: в слове «радуйся» - хайре и в слове «Благодатная» - кэхаритомене. Получается что-то, быть может, напоминающее русское «радуйся, обрадованная» или «радуйся, полная радости». В ответ на это непонятное пока для Неё приветствие - «благословенна Ты в женах», Мария, ещё не осознавая умом, но принимая сердцем Весть от ангела, восклицает: «Се, Раба Господня; да будет Мне по слову твоему!»

Блаженный Иероним перевёл это место на латынь как esse ancilla Domini. Ancilla - не раба, а служанка, служительница, т.е. у Иеронима передана радость служения. Слово «раб» для нас имеет всё-таки отрицательный оттенок, и в немалой степени этот оттенок несёт весь Ветхий Завет; только в христологических главах книги пророка Исайи значение «раб» передано словом «отрок». Так или иначе, в ответе Марии заложен именно смысл добровольного служения.

Это подтверждается дальнейшим текстом, который тоже очень трудно перевести не только на русский, но и на любой другой язык. По-гречески Она восклицает: «Генойто!». Этот глагол («быть», «становиться», «делаться») употребляется в Библии довольно часто, но только в повелительном наклонении, как в молитве «Отче наш»: «Да будет воля Твоя» - или в восклицании Бога в момент творения: «Да будет свет» (Быт 1: 3). Здесь же употреблено особое наклонение греческого глагола, которого нет в других языках, оно называется optativus - это так называемое желательное наклонение, через которое передаётся желание говорящего. Значит, получается не просто «Да будет Мне...», но «Да будет Мне, как Я того радостно желаю». Оттенок этот ускользает из любого перевода, но о нём необходимо помнить.

Ангел отходит от Марии, и Она отправляется «в нагорную страну, в город Иудин», в дом Захарии. Этот рассказ напоминает книгу Самуила, или Вторую книгу Царств, главу 6-ю, стих 2-й:

 

«И встал и пошёл Давид и весь народ, бывший с ним из Ваала Иудина...».

 

Они, как и Мария, тоже идут в горы, чтобы перенести оттуда ковчег Божий. В Евангелии от Луки говорится, что, увидев Матерь Божию, приближающуюся к их дому, будущий Иоанн Предтеча взыграл во чреве своей матери Елисаветы. Он пляшет во чреве матери подобно тому, как царь Давид «скакал из всей силы» перед ковчегом Завета, когда его несли в Иерусалим. А кто такая Матерь Божия? В греческом акафисте Богородице есть замечательная фраза: «Радуйся, Святая Святых бо'льшая, радуйся, ковчеже, позлащенный Духом». А в латинской литании Матери Божией есть такая фраза: «Arca foederis ora pro nobis» - «Ковчег Завета, молись о нас!» Для средневекового богословия Матерь Божия, несущая во чреве Своём Младенца Иисуса, - это новый ковчег Завета.

 

Рождество Христово

 

Рождается Иисус в Вифлееме. На встречу с Ним бегут пастухи. И приходят поклониться Ему волхвы с Востока.

В библейской критике эти два текста - о поклонении волхвов из Евангелия от Матфея и о поклонении пастухов из Евангелия от Луки - читаются параллельно. При этом нередко ставится вопрос: какой текст достовернее? Как было на самом деле? Действительно, ситуация здесь, в сущности, одна и та же: Вифлеем, ясли с Младенцем, Мария, склонившаяся над Ним, Иосиф, и идут люди - то ли пастухи со своими пастушескими посохами, то ли волхвы - тоже с посохами. Когда смотришь на икону старинного мастера, то не всегда знаешь, что же именно изображено: то ли поклонение волхвов, то ли пастухов.

В XIX в. библеисты нередко утверждали, что евангелист Лука как эллинизированный писатель, проникнутый духом греческой буколической, т.е. пастушеской, поэзии, увидел в том шествии пастухов, а евангелист Матфей, человек восточный, живущий ветхозаветными текстами, увидел в тех же самых фигурах волхвов, или магов с востока. Наверное, такой подход возможен, но лишь в том случае, если не считать Библию Словом Божиим, богодухновенной от начала до конца. Если же мы убеждены, что в Библии нет ни одного случайного текста, - тогда надо попытаться понять, почему в одном Евангелии фигурируют пастухи, а в другом - волхвы. И как одно Благовещение - явление ангела Иосифу - дополняется другим - явлением ангела Марии, так же и эти два рассказа дополняются один другим.

Пастухи пришли к Младенцу в ту же ночь, когда Он родился. Чтобы добраться до Вифлеема, им понадобилось 15-20 минут после того момента, когда они увидели ангела и услышали ангельскую песнь: «Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение». Ангел им сказал: «Я возвещаю вам великую радость... (здесь ещё раз употреблено слово «радость») Ибо ныне родился вам Спаситель (вам родился! В Евангелии от Матфея было «тебе родился», а здесь - вам, людям, для вас, для людей родился)»... Итак, проходит несколько минут, и вот они уже на месте, рядом с Младенцем. Они люди простые, их путь к Богу мгновенен. Им не требуется много времени, чтобы прийти к Богу, - этим простодушным, почти диким пастухам.

А вот волхвы. Это интеллектуалы Древнего Востока, они знают всё, читали священные книги древних народов и узнаю'т будущее по звёздам, они могут всё, что угодно, предсказать, как поётся в тропаре праздника Рождества Христова: «...в нем бо звездам служащий звездою учахуся». Их путь к Богу оказывается значительно более долгим и трудным, они идут чуть ли не год, если не больше, - через пустыни, реки, овраги и горы, пока, наконец, не приходят к Нему.

Так и сегодня к Богу ведут два пути. Один - путь простых людей с открытым сердцем. Он быстр и прост. Другой - путь магов, или волхвов. Он долог и труден. Сегодняшняя интеллигенция идёт именно путём волхвов, долгим, трудным, опасным, иногда через ущелья, из которых, кажется, нет выхода, но всё же приводящим к Тому же Младенцу Иисусу. Над этим очень важно задуматься. Это одно из удивительных мест в Евангелии, когда Бог именно через сличение двух рассказов посыпает нам Свою Весть. Узнав об этих двух путях, невозможно читать только о поклонении пастухов в Евангелии от Луки или только о поклонении волхвов в Евангелии от Матфея. Одним путём пришли в Церковь бабушки, которых и сейчас ещё можно встретить во многих деревенских храмах, где они подвизаются уже лет по шестьдесят. Одна такая старушка говорила мне, что за последние семьдесят четыре года она только два раза пропустила воскресную обедню - пока с инфарктом маялась. А так всю свою жизнь каждое воскресенье молилась за обедней и причащалась Святых Христовых Тайн. Она пришла ко Христу путём пастухов. А мы, люди конца двадцатого века, да уже почти двадцать первого, идём трудным путём волхвов. Но идём к Тому же Младенцу Христу. Оба пути ведут в Вифлеем.

Выше была упомянута песнь ангелов из Евангелия от Луки: «Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение». Мы слышим её в храме в начале каждой утрени, перед шестопсалмием, или в конце утрени, в начале великого славословия, и это наполняет наши сердца совершенно особой радостью. В славянском варианте песнь делится на три части: «Слава в вышних Богу» - «и на земле мир» - «в человеках благоволение». Однако слово «благоволение», по-гречески - эудокиа, в древнейших рукописях стоит здесь в родительном падеже (не эудокиа, а эудокиас). Значит, не «в человеках благоволение», а «в человеках благоволения». Блаженный Иероним, переводивший Евангелие на латинский язык, это заметил, у него так и переведено - родительным падежом: bonae voluntatis. Выражение «добрая воля» («люди доброй воли») происходит именно отсюда. Однако Иероним, правильно поняв здесь грамматическую форму, не понял значения слова эудокиа. Эудокиа - это не добрая воля людей, а воля Божия, ибо этим словом в греческих текстах Нового Завета обычно обозначается именно любовь Божия. Как в словах Бога Отца в момент Богоявления: «Сей есть Сын Мой возлюбленный, о Нем же благоволих». По-славянски этот текст скопирован очень точно. Со славянского же на русский фразу «О Нем же благоволих» надо перевести как «Которого Я люблю» - «Вот Сын Мой возлюбленный».

Что же получается? «Слава в вышних Богу, и на земле мир...». Мир - где? Не просто на земле, никем не населённой, а мир - в людях, которых любит Господь. На небесах - слава Божия, сияние Божие. А на земле это сияние превращается в шалом, мир в сердцах тех людей, которых любит Господь. Здесь есть что-то, напоминающее прошение в молитве «Отче наш»: «Да будет воля Твоя, яко на небеси, и на земли». Как на небе Твоя воля, так да будет она и на земле - на небе слава, на земле мир.

Отражением славы Божией, которая сияет на небе, является шалом, мир в сердцах людей на земле. Именно шалом, ибо на иврите это не совсем то, что ирини по-гречески. Ирини - это мир, антоним слова «война». А шалом - это полнота бытия, полнота отданности и открытости друг другу; это слово передаёт ощущение полного единства человечества в Боге.

Мир (шалом) на земле, в сердцах людей, которых любит Господь, есть отражение той славы Божией, которая на небесах, той славы Божией, которую видел и описал пророк Исайя в начале 6-й главы своего пророчества.

Само выражение «яко на небеси, и на земли» взято из Екклесиаста: «Не торопись языком твоим, и сердце твоё да не спешит произнести слово пред Богом; потому что Бог на небе, а ты на земле» (Екк 5:1).

Рукописная традиция

Новый Завет дошёл до нас в рукописях самого разного времени. Древнейшие из них - рукописи IV в. Это знаменитый кодекс Sinaiticus Petropolitanus, рукопись, которая раньше хранилась в Петербурге, а после революции была продана англичанам и теперь находится в Британском музее. Это также Ватиканский кодекс, названный так по месту хранения. Правда, он был похищен Наполеоном и временно находился в Париже, но после 1812г. его вернули в Рим. Это и Александрийский кодекс, который тоже хранится в Англии, в Британском музее.

Sinaiticus Petropolitanus первоначально хранился в монастыре св. Екатерины на Синае. Монахи решили было уничтожить ветхую, без переплёта рукопись - в монастырях Востока любят, чтобы в библиотеке всё было красиво, - но в это время её случайно обнаружил немецкий учёный на русской службе К.Тишендорф и попросил передать в подарок российскому императору Александру II. Так Синайский кодекс оказался в Петербурге, попал в поле зрения учёных и был издан.

Эти три древние рукописи вместе с ещё более древними, сохранившимися только во фрагментах папирусами I-II вв., и более поздними, относящимися к V-VII вв., составляют первую группу рукописей Нового Завета. Вторая группа рукописей относится к IX-XI вв.

В ряде случаев тексты древних и поздних, византийских рукописей существенно различаются. Таких случаев не так уж много, но знать их необходимо. Перевод под редакцией епископа Кассиана (Безобразова) сделан именно с древних рукописей, поэтому, сличая Кассиановский перевод с Синодальным, можно, даже не зная греческого языка, легко обнаружить все эти значимые различия.

Иногда в византийском тексте присутствует намеренная редактура. В Нагорной проповеди Спаситель говорит: молись Богу тайно, и Он воздаст тебе явно; постись тайно, и Он воздаст тебе явно; подавай милостыню тайно, и Он воздаст тебе явно. В византийских рукописях получается очень выразительное противопоставление: «тайно - явно». Но в древних рукописях слова «явно» нет. В них сказано: молись, постись, давай милостыню тайно, и Бог воздаст тебе.

Слово «явно» появилось в византийских текстах примерно в VIII в. как следствие упрощённого понимания христианства. (Это как у матери, которая говорит ребенку: «Молись Боженьке - получишь пятёрку». А пятёрку он получает совсем не потому, что молился, а потому, что хорошо и внимательно делал уроки). Здесь читатель ориентируется на результат - на лёгкий результат, - как ребёнок, которому показывают лакомство и говорят: «Будешь вести себя хорошо - получишь пирожное». Это очень опасная и глубоко антихристианская, антиправославная тенденция. Слово «явно» попало в текст Евангелия в Византии в условиях огосударствления христианства, когда Слово Божие приспосабливали к нуждам идеологии. Чтобы люди были добрыми христианами, надо их заинтересовать. А как? Результатом. Конечным результатом. Вот, пожалуйста, молись, и Бог воздаст тебе явно. Простодушный человек поддаётся на такого рода агитацию и начинает молиться. Действительно, это делает людей христианами, но только христианами, которые верят не в Христа, а в результат своего благочестия.

Похожий случай - слово «напрасно» в Евангелии от Матфея: «Всякий, кто гневается на брата своего напрасно, - говорится в византийском тексте, - подлежит суду». В древних рукописях слова «напрасно» нет: «Всякий, кто гневается на брата своего, подлежит суду». Не гневаться - это очень трудно, но Спаситель ждёт от нас именно этого. С появлением слова эйке - «напрасно» в византийских текстах стих теряет смысл. Но в условиях государственного христианства это словечко было необходимо, потому что император, естественно, может гневаться на своих людей, и, разумеется, не напрасно, ведь он - император.

Да, не гневаться вообще - фантастически трудно. Но именно к этому нас зовёт Иисус. Не гневаться напрасно - это даже не цель, ибо если я хоть сколько-нибудь владею собой, то всегда смогу доказать, что мой гнев не напрасен. Дав нам заповедь «не гневаться», Иисус поставил нас перед задачей, которая подобна сияющей от белизны недостижимой вершине Эвереста или Эльбруса. Достичь её (вообще не гневаться!) почти невозможно, но, всегда сияя своей белизной перед нашими глазами, она каждому из нас безошибочно указывает направление той дороги, по которой мы решились идти вперёд.

Третий пример. «Если согрешит брат твой, - говорит Спаситель, - пойди и обличи его между тобою и им одним», т.е. если ты видишь, что брат согрешил, наедине скажи ему об этом. Совершенно замечательная рекомендация, удивительная и глубоко евангельская. В византийском же тексте (и это перешло в Синодальный перевод) подставлены два слова: «против тебя». Если брат твой согрешил против тебя, тогда обличай его, а если просто согрешил - тогда и не надо. Христианин, который будет обличать (не наедине, разумеется, - ведь мы любим обличать за глаза, мы никого не обличаем в лицо, мы этого не любим, боимся испортить отношения), получает от Спасителя совсем другую рекомендацию: обличи наедине, если брат согрешил. Эти два слова - против тебя - сразу как бы «обезвреживают» стих. Византийский текст делает христиан социально неопасными. Потому что христианин, который обличает всякого, кто согрешил, социально опасен, а обличающий только того, кто согрешил против него, опасности не представляет.

На этих трёх самых вопиющих примерах византийской цензуровки можно понять, до какой степени было обезврежено такое, сросшееся с госаппаратом, христианство.

...Рождается Младенец, и волхвы приносят ему дары - золото, ладан и смирну. Золото - как царю, потому что на библейском языке золото - знак царской власти. Ладан - символ святости; как святому - а свят только Бог - Ему приносят они ладан, тем самым свидетельствуя, что в этом Младенце, как потом скажет апостол Павел, вся полнота Божия пребывает телесно. Но апостол пользуется здесь языком греческой философии, а Евангелие от Матфея, рассказывая о поклонении волхвов, использует язык символов. И смирну приносят волхвы, а она бывала нужна только для бальзамирования тел умерших. Смирна - знак того, что Он пришёл в этот мир, чтобы умереть, как бы первый в Новом Завете намёк на крест, на крестное страдание, на то, что этот Младенец вырастет и пойдёт на крест - за нас. Потому что Он родился, как сказано у Матфея (в сирийском варианте перевода) и у Луки (во всех вариантах), - «для нас» или «для тебя». Младенец, Которому волхвы принесли смирну как знак, как символ смерти, лежит в такой же пещере, в какой после погребения будет лежать Иисус умерший. Младенец так же запелёнут, как будет запелёнут Он умерший. Два евангельские текста - поклонение волхвов в начале и погребение Спасителя в конце - тоже (как и сообщение о пастухах и волхвах) следует читать один на фоне другого.

Об этом же, только на другом языке, будет сказано в Евангелии от Иоанна: «Отче! - говорит Иисус, - избавь Меня от часа сего! Но на час сей Я и пришёл». Иисус в этой молитве ясно, прямо говорит о том, о чём в Евангелии от Матфея сказано в виде намёка.

Бегство в Египет

Снова ангел является Иосифу и говорит: «Возьми Младенца и Мать Его, и беги...» И, не дожидаясь утра, Иосиф уходит вместе с Марией и Младенцем: «Он встал, взял Младенца и Матерь Его ночью, и пошёл в Египет» (Мф 2: 14). Не дожидаясь утра. Иосиф здесь как бы показывает нам, что и мы должны, когда к нам обращается Господь, не ждать, а сразу исполнять Его слово.

...И убегают в Египет. Мы ничего не знаем о пребывании Святого Семейства в Египте, но известно, что с первых же веков распространения Евангелия по миру Египет стал страной монахов, страной иночества. Именно в Египте жили Антоний Великий и его друг Павел Фивейский, первые пустынножители. Именно в Египте Пахомий, создатель монашеского общежития, основал свою лавру - первый в истории мира и Церкви монастырь; именно в Египте жили блаженная Исидора и великое множество других святых. Макарий Египетский, которому приписывается авторство большинства утренних и вечерних молитв, тоже жил и подвизался там. Для жительства монахи выбирали, как правило, древние гробницы, разграбленные или полуразграбленные, опустошённые и превращённые в пещерки; там они скрывались от дневной жары и ночного холода, там, в пустыне, где нет ни воды, ни еды, искали они свой путь к Богу. Особый, трудный путь.

Монахи, которые жили в Египте, конечно, знали из Евангелия, что где-то здесь скрывался Младенец Иисус, увезённый сюда Иосифом. Им хотелось найти следы пребывания Иисуса в этой стране, но не получалось. И вдруг чей-то взор упал на голову огромного сфинкса вблизи пирамиды Хефрена, сфинкса, который египтяне называли отцом ужаса. Сфинкс этот в прежние времена улыбался - та улыбка сохранилась для нас в стихах греческих поэтов, на одной из гравюр XVIII в. Но увидеть её «в оригинале» теперь нельзя: наполеоновские солдаты упражнялись в стрельбе из пушек по голове скульптуры. Так вот, однажды, когда она была ещё целой, взгляд по-детски наивного, радостно настроенного монаха скользнул по устам сфинкса. И вдруг он понял: сфинкс улыбнулся оттого, что увидел Богомладенца - Мария с Младенцем на руках и Иосиф, прибыв в Египет, заночевали между лапами этого сфинкса. Так сложилась легенда о том, что сфинкс улыбнулся, увидев Младенца, и, поскольку он каменный, улыбка застыла на его губах навсегда. Пройдут века, и дядя последнего русского царя поэт Константин Романов напишет замечательное стихотворение об этой легенде...

Что это? Пример того, как рождаются сказки о чудесах, или заведомый обман? Ни то и ни другое. Это отблеск веры в культуре, в творчестве - в литературе, в живописи, в скульптуре, отблеск, который может быть обнаружен в чём угодно. Это отблеск несомненной веры в реальное присутствие Божие среди нас; просто в уме и сердце обыкновенного человека он трансформируется в наивную, бесхитростную и радостную легенду. Нужно помнить, что это всего лишь легенда, ибо сфинкс, разумеется, улыбался и до той ночи, когда Мария с Младенцем оказались в Египте. Но нужно понять и того монаха... И не осуждать его, а попытаться почувствовать благовоние, благоухание этой веры. Ведь у многих средневековых легенд и религий именно такое происхождение. Не нужно их отвергать. Надо только воспринимать их не как исторические факты, а именно как факты духовной жизни, как благовоние сердец человеческих.

То же самое можно сказать и о другом евангельском следе в истории европейской цивилизации. Мы не знаем, сколько было волхвов - в Евангелии об этом ничего не сказано. Там просто говорится «маги», «волхвы» - во множественном числе. Но традиция почему-то считает, что их было трое. Обычно их так и изображают, втроём. Более того, традиция даже дала каждому из них имя - Валтасар, Мельхиор и Каспар. Более того, оказалось, что есть могила этих трёх волхвов. В Кёльнском соборе! Трудно понять, почему так далеко на север попали их останки, но могила их там. Житель средневековой Германии не только не имел возможности побывать в Палестине, но вообще ничего не знал о ней. Он не видел ни гравюр, ни, тем более, фотографий. Он, может быть, даже никогда за всю свою жизнь не видел человека, побывавшего в Палестине. А гробница - это как бы возможность прикоснуться к святыне, к чему-то материально связанному с Евангелием. Для человека это иногда очень важно, потому что материальный след - это всегда своего рода фундамент, на который опирается наше человеческое восприятие. Без этого очень трудно. Вот и появляется легенда... И могила. Как к ней относиться сегодня? Как к средневековой фальшивке? Всё-таки нет. Именно как к следу, который был необходим средневековому человеку. К следу, который убеждал его в том, что всё было именно так, как сказано в Евангелии.

В одном деревенском храме я видел икону, в которую был вмонтирован ковчежец с мощами, маленькими косточками... евангелиста Луки. Я спросил батюшку: что это за ковчежец? И узнал, что сколько ни служило здесь священников, ни один к этой реликвии серьёзно не относился. Понятно, что никакого отношения эти косточки к евангелисту Луке не имели. Но наивному сердцу прихожанина их присутствие о чём-то говорило. Для него этот ковчежец был каким-то материальным свидетельством, укрепляющим его веру.

Мы, люди двадцатого века, в подобных свидетельствах не нуждаемся. И не только потому, что у нас есть кино, фото и возможность путешествовать. Думаю, что мы не нуждаемся в них прежде всего по той причине, что научились читать Слово Божие, что умеем видеть в Евангелии то, чего ещё сто лет назад люди увидеть не могли. Всего лишь 100-200 лет назад человечество почти не умело читать Священное Писание. В условиях неумения и появлялись материальные свидетельства его достоверности, подлинности того, о чём сказано в Библии. Поэтому воспринимать их нужно как радостные послания прошлого...

О чтении Евангелия

Рассказ о рождестве Христовом есть в Евангелиях от Матфея и от Луки; в Евангелиях от Марка и от Иоанна его нет. Правда, в Евангелии от Иоанна есть следующие стихи: «Пришёл к своим, и свои Его не приняли». То есть Христос пришёл к своим - братьям и сестрам, родился в мир. «А тем, которые приняли Его, верующим во имя Его, дал власть быть чадами Божиими, которые ни от крови, ни от хотения плоти, ни от хотения мужа, но от Бога родились» (Ин 1: 11-13).

Выражение «которые ни от крови, ни от хотения плоти, ни от хотения мужа, но от Бога родились» сразу вызывает сомнение, т.к. в греческом тексте слово «кровь» употреблено во множественном числе. В единственном числе это слово обозначает ту кровь, которая течёт в жилах, а во множественном - это «кровь, которая пролита», как в 50-м псалме, стих 16: «Избавь меня от кровей, Боже, Боже спасения моего...». Что значит «избавь меня от кровей»? Избавь меня от убийства, от пролитой крови. Значит, в Евангелии от Иоанна во фразе «которые ни от крови родились...» речь идёт не об обычном, а о каком-то другом рождении. Значит, тут речь идёт о рождестве, о котором говорит церковная традиция с первых веков.

Теперь - слово «родились». В рукописях Нового Завета оно везде стоит во множественном числе, но в цитатах этого стиха у Отцов Церкви IV в., как правило, в единственном - «родился». Так у Киприана Карфагенского, у Тертуллиана (sed a Deo natus est - у Киприана). Это значит, что Иоанн говорит об Иисусе, Который родился не от кровей, не от хотения плоти, не от хотения мужа - т.е. чудесным образом, от Бога.

Вот пример того, как важно к каждому евангельскому стиху подходить с огромной бережностью, как важно уметь его прочитывать, опираясь на цитаты, сохранившиеся у древних писателей, и обращая внимание на каждую, самую малую деталь текста.

Если бы у Иоанна действительно было сказано «ни от крови», как в Синодальном переводе, то и проблемы не возникло бы. Но на самом деле слово «кровь» употреблено во множественном числе - и это уже ставит проблему. И слово «родился» - в единственном числе - в евангельских цитатах у древних писателей как бы разрешает её, показывая, что речь здесь не о нашем рождении, а о рождении Иисуса.

В свете такого толкования в рассматриваемом стихе должно бы читаться не «верующим во имя Его», а «верующим во имя Того, Который родился..». Опять-таки в русском переводе это стерто.

...«Который родился». Евангелие от Иоанна, начиная с рождества предвечного («В начале было Слово..»), переходит к рождеству по плоти, к Рождеству в Вифлееме.

Сретение

Евангелист Матфей рассказывает нам о бегстве Святого Семейства в Египет и об избиении младенцев. На этом всё, что касается первых тридцати дней жизни Иисуса, в повествовании Матфея заканчивается.

Лука добавляет к этой картине несколько штрихов: прежде всего это рассказ о сретении - о том, как Иосиф с Марией приносят сорокадневного Младенца Иисуса в храм. Рассказ, который все достаточно хорошо знают, хотя не все читали его так внимательно, как следовало бы. «А когда исполнились дни очищения их...», - говорит евангелист. Обратите внимание на слова: «очищения их». В Библии ничего об «очищении их» не говорится. И Ветхий Завет, и христианская традиция знают только очищение матери после рождения младенца (имеется в виду очищение от кровей пролитых), но отец или младенец в очищении не нуждаются. При чём же тут «очищение их»? Оставим пока этот вопрос, отметив, что это место вызывает явное недоумение.

Второй парадоксальный момент в данном тексте заключается в том, что в этой сцене как бы нет родителей. Есть Младенец, есть старец Симеон, пророчица Анна, и только в последний момент появляются Иосиф и Мария.

Третий парадокс. Родители Младенца приносят в жертву двух горлиц или двух голубков. В 12-й главе книги Левит говорится, что за очищение матери нужно принести в жертву голубя или горлицу, а двух горлиц или двух голубков жертвуют, как об этом говорит книга Чисел (6: 10), за назира - того, кто посвящён Господу. Иными словами, в Евангелии от Луки жертва приносится не за очищение Марии, Матери Младенца, а за что-то иное.

И последнее: здесь ничего не говорится о выкупе за первенца, которого требует Закон (Числ 18:15-16). Зато есть слова о пророчице Анне, которая «в то время подошедши славила Господа и говорила о Нём всем, ожидавшим избавления в Иерусалиме» (Лк 2: 38).

В греческом же тексте находим не «избавление» , а лю'тросис - «выкуп». Значит, речь идёт о выкупе, но не о выкупе первенца, а о выкупе Израиля, как в 129-м псалме: «Ибо у Господа милость, и многое у Него избавление. И Он выкупит Израиля от всех беззаконий его» (перевод автора. - Ред.).

Итак, здесь говорится о том, что Бог выкупит Израиля, Свой народ. И Симеон ожидает выкупа Израиля, сказано в оригинале, а совсем не утешения. Речь идёт о выкупе за народ, и мы понимаем, что это - крестная смерть Иисуса, о которой мы читаем в тропаре: «Искупил нас еси от клятвы законныя честною Твоею Кровию; на Кресте пригвоздился, копием прободся, безсмертие источил еси человекам, Спасе наш, слава Тебе».

Если представить себе, что рассказ о сретении - это икона, но написанная словами, то сквозь сцену встречи Симеона с Богомладенцем и Его Матерью в храме как бы просматривается крест. На первом плане мы видим фигуру старца Симеона, Младенца на руках у Матери, пророчицу Анну с одной стороны, рядом со старцем, и праведного Иосифа с другой, рядом с Марией, а сзади как бы уже просматривается крест, выкуп Израиля. Тогда становится понятно, о каком очищении идёт речь. Не об очищении Марии от скверны, потому что Она и так чиста - «Нескверная, Неблазная», как мы молимся во время Великого повечерия. Речь идёт об очищении людей от грехов их. Вот какой глубочайший смысл заложен всего лишь в одном слове «их» вместо ожидаемого «Её». Очищение людей, выкуп за людей, символический выкуп в виде двух горлиц или двух голубков - за Сына, который есть назир, т.е. посвященный Богу. И сразу по-другому начинает звучать весь этот текст. Сразу становится ясно, что в нём говорится прежде всего о том, зачем пришёл в этот мир Иисус. На сороковой день Его земной жизни это уже ясно - Его путь уже открыт.

Если смотреть на рассказ о сретении Господнем как на икону, то в центре будет Младенец на руках у Матери, справа стоят Симеон с Анной. Она подносит Его к Симеону. В лице Симеона Богоприимца как бы представлены все мудрецы Ветхого Завета, а в лице 84-летней Анны - все жёны Ветхого Завета: Сарра, Ревекка, Рахиль, Девора и т.д. Матерь Божия рядом с Иосифом. Симеон с Анной и Мария - люди, жизнь которых можно охарактеризовать одним словом: верность. Но для Симеона или Анны это верность ожидания. Анне уже 84 года, и она ни день ни ночь не отходит от храма, пребывая в молитве и посте, т.е. живёт в полной верности Богу. Симеон настолько верен ожиданию Мессии, Христа, Который должен во плоти прийти в этот мир, что даже не может умереть, пока не увидит Его. А верность Марии - это уже верность со-работы, верность пребывания со Христом и труда вместе с Ним.

В этом и заключается принципиальная разница между верностью ветхозаветной и новозаветной: первая есть всецело верность ожидания, а вторая от начала до конца - верность со-работы.

Праведники Ветхого Завета ждут, их взор как бы устремлён в будущее. У Исайи говорится: «Народ, ходящий во тьме, увидит свет великий; на живущих в стране тени смертной свет воссияет (Ис 9: 2).

Из VIII в. до Рождества Христова говорит об этом пророк. Пройдёт восемь столетий, и только тогда воскликнет Симеон Богоприимец: «Ибо видели очи мои спасение Твоё, Которое Ты уготовал пред лицем всех народов, Свет к просвещению язычников...» (Лк 2:30).

Исайя говорит о том, что свет для язычников воссияет в будущем. Симеон говорит о Свете, который уже засиял. Вся верность праведников Ветхого Завета устремлена в далёкое будущее; у праведников Нового Завета, как, скажем, у преподобного Серафима Саровского, это верность труда вместе со Христом, верность со-работы. Апостол Павел потом скажет об этом прямо и ясно: «Мы соработники у Бога» (1 Кор 3:9). Не случайно в евангельских текстах столько раз употребляются слова «соработник» и «работник».

И ещё одна грань происходящей в храме встречи двух Заветов - Ветхого и Нового. Симеон, последний человек Ветхого Завета, обращаясь к Марии, первой жене Нового Завета, говорит: «И Тебе Самой оружие пройдёт душу, - да откроются помышления многих сердец» (Лк 2: 35).

«И Тебе Самой...» Маленькое слово - союз «и», но от него многое зависит; оно здесь почти лишнее, складнее было бы без него: «Тебе Самой оружие пройдёт душу». Но это «и Тебе» означает, что не только Он будет пронзён копием на кресте, когда «один от воин Его копием прободе, и абие изыде кровь и вода», но и Ей, стоящей у креста, это копие пройдёт сквозь душу. Вот что здесь за этим союзом «и». Вспоминаются икона, на которой изображена Матерь Божия вместе с Иоанном Богословом у креста, и францисканская песнь «Stabat mater dolorosa» - «Мать скорбящая стояла».

Одним только коротким союзом «и» Слово Божие прямо и чётко указывает нам на то, что Матерь Божия будет соучастницей страданий Христовых, что, стоя у креста, Она разделит их с Сыном и будет Его соработницей в деле спасения человечества. Это ещё один пример того, как внимательно нужно вчитываться в евангельский текст, вдумчиво вникая во все его особенности. Ибо за кажущейся «корявостью» слога стоит что-то очень важное, в высшей степени значительное.

Когда мы это осознаём, чтение Нового Завета становится весьма непростым и уже не даётся нам столь же легко, как чтение романа. Тут помогут пост, молитва и вдумчивое вчитывание в текст. Это важно запомнить и почувствовать, продумать и пережить.

 

Премудрость Божия

Пройдёт двенадцать лет после сретения, и Отрок Иисус вместе с родителями окажется в храме в дни праздника Пасхи. Об этом упоминается у Луки. Отрок в храме среди учителей Закона. Он задаёт им вопросы, и слушащие удивляются мудрости этих вопросов. Если мы проследим, какое слово употребляется чаще всего в этом рассказе, то окажется, что это «мудрость». Из Первого Послания к Коринфянам мы знаем, что Христос есть воплощённая Премудрость Божия, но это чувствуется уже в тексте Евангелия от Луки, где Христос ещё Отроком предстаёт перед нами как Премудрость Божия, явившаяся во плоти.

Следующее появление Иисуса на страницах Евангелия - только через 18 лет. Восемнадцать лет неизвестности. Молчание Евангелия о столь большом периоде в жизни Спасителя вызывает множество предположений о том, что делал Христос в эти годы. Немало книг написано о том, как Он ходил учиться мудрости в Индию, в Китай и даже в Японию. Обычно авторы этих книг приводят какие-то параллельные тексты из книг индийских, китайских или японских философов, из вероучительных книг этих народов, которые действительно можно сопоставлять с Евангелием. Создаётся впечатление, что многое в Евангелии связано с индийской, китайской и японской мудростью. Но такое впечатление может появиться только в том случае, если мы не знаем Ветхого Завета. Если же мы научимся читать Новый Завет параллельно с Ветхим и находить в Ветхом Завете, в разных, порой неожиданных местах источник той или иной евангельской притчи, фразы, словосочетания, окажется, что в Новом Завете нет ничего, что не было бы уже сказано в Ветхом. В Новом Завете это только сфокусировано. Окажется, что нет нужды привлекать другие источники (греческую, китайскую или японскую мудрость).

Всё, что Христос сказал нам, Он сказал через Ветхий Завет до Своего рождения во плоти. Но сравните огромный объём Ветхого Завета с малым объёмом Нового - и многое сразу станет ясно. Правы были Н.А.Бердяев и В.С.Соловьёв, когда говорили, что в христианстве нет ничего такого, что не было бы сказано до Христа, что ново в нём только одно - Сам Христос, Его Личность, Его человеческое «Я». Всё остальное уже было до Него. И это надо понять и принять - без этого мы не христиане. И от иудеев нас отличает тоже только одно - принятие человеческого «Я» Иисуса из Назарета и одновременно встреча с Богом Ветхого Завета в Его лице. Это важно понять, потому что иначе мы будем всё время принимать за христианство что-то иное, будем абсолютизировать какие-то отдельные черты библейского вероучения и подменять ими христианство. Именно это время от времени происходит в богословии - берётся какая-то одна черта христианства и говорится: вот, это христианство. Например, любовь, отношение к рабу, милосердие и т.д. Нет. Только когда мы видим Христа, стоим перед Ним - только тогда мы можем сказать: вот это христианство - Сам Христос, а не какие-то отдельные черты того вероучения, которое полностью было сформулировано уже в Ветхом Завете.

В Новом Завете нет ни одного стиха, которого в эскизе не было бы в Ветхом. Вероятно, именно поэтому Церковь так объединила Священное Писание, что Ветхий Завет не издаётся без Нового - именно для того, чтобы показать это. В Ветхом Завете уже как бы спрятан, заключён во всей полноте Новый Завет.

 

Крещение

Проходит тридцать лет, и Иоанн Креститель начинает свою проповедь. И в это же время приходит к людям, становится известным Иисус. На картине А.Иванова «Явление Христа народу» мы видим, как Иисус приходит, чтобы креститься от Иоанна в водах Иорданских. Иоанн говорит Ему, что недостоин, что ему самому нужно креститься у Иисуса, а не крестить Его. Иисус отвечает: «Оставь теперь; ибо так надлежит нам исполнить всякую правду». Оставь и делай. Оставь и действуй. Крещение как ритуал (по-гречески баптисма - «омовение», «омытие») был известен и до Христа, и до Иоанна Крестителя, но ритуал этот был необходим только для язычника. Если язычник хотел стать иудеем, перед обрезанием ему нужно было креститься, т.е. подвергнуться ритуальному омовению.

Само слово «крещение» к слову «крест» никакого отношения не имеет, но в славянском языке эти два слова, не связанные друг с другом, стали обозначаться через один корень. Потому что, повторю, слово «крещение» по-гречески - ба'птисма («омовение»), а «крест» - ставрос, что значит «дерево»; по-латински «крещение» - baptisma, а «крест» - crux; la croix по-французски означает «крест», le bapte^me - «крещение». Иоанна называют Крестителем не за то, что он воружён крестом, а потому, что совершает крещение, омовение. По-французски Иоанн Креститель - Жан Баптист, потому что совершает bapte^me. He зная этого, скульптор И.П.Витали изобразил Предтечу с крестом. И на картине А.Иванова он тоже, к сожалению, с крестом в руках.

Поскольку омовение было необходимо лишь для язычника, который хотел стать иудеем, то, когда Иоанн Креститель совершал этот ритуал над иудеями, это казалось им чем-то в высшей степени позорным. Ведь в глазах благочестивого иудея язычники - это как собаки, свиньи и вообще носители всевозможной грязи. И он, Предтеча, ставит их, детей и внуков Авраама, на одну доску с язычниками!

Но тут приходит Христос и ставит в один ряд с язычниками Себя. Вот что такое крещение Иисуса в водах Иорданских. Он не просто иудей по плоти и не просто сын Давидов; Он, в Котором полнота Божия пребывает телесно, ставит Себя в один ряд с язычниками, с людьми, которых и за людей-то не считают, - они для иудеев, может быть, даже хуже животных. Слово ке'носис означает «опуститься до дна», «стать рядом с самыми малыми, самыми грязными». Иисус именно это и делает. И как раз тогда над Ним раскрываются небеса и Бог являет Себя человечеству во всей полноте. Именно поэтому праздник Крещения Господня называется также Богоявлением.

«Дух в виде голубине» - читаем мы в славянском тропаре этого праздника. В Евангелии Дух Божий является не в виде голубя, как сказано в Синодальном переводе, а в виде голубки (в греческом тексте употреблено слово перистера' - женского рода, и в латинском переводе у блаженного Иеронима то же самое - columba, женского рода). Совершенно ясно, что Дух Божий - Руах Элохим - может быть только женского рода, ибо на иврите это слово - женского рода. Поэтому, когда в греческом тексте Евангелия Дух обозначается существительным женского рода, это как бы продолжение Ветхого Завета, это логически из него вытекает. Это Дух, который мера'х эфо'д, «парил над миром», подобно тому, как парит над гнездом голубка. Именно этот глагол мы встречаем в Библии на первых страницах книги Бытие: «И Дух Божий, - сказано в Синодальном переводе, - носился над водою». Глагол эфод - очень редкий в иврите. Он употребляется, когда нужно сказать, как птица парит над гнездом, не улетая высоко и не опускаясь, не садясь на него. Это, естественно, может делать только птица, которая высиживает яйца, самка.

«И Дух Святой, как голубка, парил над водою», - так надо бы исправить текст Синодального перевода.

В то время, когда Дух Святой является в виде голубки, облако осеняет эту сцену, «и глас из облака бысть, глаголющий: Сей есть Сын Мой Возлюбленный, о Нем же благоволих». «О Нем же благоволих...» - он о эудо'киса - «Которого Я люблю». Я уже говорил, что греческое слово эудокиа - это «любовь Божия».

«...Которого Я люблю». Тот, кто читал Ветхий Завет по-славянски, должен знать эту формулировку, но в несколько ином виде: «Сын твой возлюбленный, которого ты любишь». «Возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь» (Быт 22: 2). Это о жертвоприношении Авраама. Не случайно как святоотеческая традиция, так и средневековое искусство сопоставляли эти две сцены - жертвоприношение Авраама и шествие Иисуса на Голгофу. Подобно тому как Исаак несёт дрова в гору, Иисус несёт на Голгофу Свой Крест. Итак, в Ветхом Завете употреблено слово «единственный», по-еврейски яхи'д.

«Возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь...» - так в Синодальном переводе Ветхого Завета. Но в греческом варианте, в Септуагинте, в Новом Завете, в Евангелии от Матфея - «Возьми Сына Твоего возлюбленного (агапето'н), Которого Ты любишь». Так что у Матфея - прямая отсылка к Ветхому Завету. Подобно Аврааму, который готов принести в жертву Исаака, Бог приносит в жертву Сына Своего. «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего...», там сказано «единородного» (моногенис) и употреблено прилагательное яхид - «...Сына твоего единственного, которого ты любишь».

Так тексты из книги Бытия о жертвоприношении Авраама и из третьей главы Евангелия от Иоанна с фразой, исходящей из уст Иисуса: «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего единородного...» (Ин 3: 16), - оказываются связанными воедино со словами, прозвучавшими из облака в момент Богоявления: «Сей есть Сын Мой Возлюбленный, в Котором Моё благоволение» (Мф 3: 17).

В этих словах тоже уже присутствует крест («отдал Сына Своего...»). Как в сцене сретения через детали текста мы видим крест, так и здесь, в сцене Богоявления, мы видим крест в словах «Сей есть Сын Мой возлюбленный, в Котором Моё благоволение».

Специалисты, занимающиеся иконой, могут подтвердить: каждую икону надо уметь читать, вглядываясь в мельчайшие детали. И каждый евангельский текст надо читать так же, вглядываясь в детали, потому что именно в деталях можно увидеть очень важное послание Бога, какую-то очень важную Весть. Поэтому необходимо знать язык, на котором написан этот текст (не греческий или иврит - лишь очень немногие в двадцатом веке могут позволить себе роскошь знать эти языки так, чтобы читать на них Священное Писание). Надо знать язык Писания, чтобы узнавать в словах Нового Завета образы и места, соответствующие образам и местам Ветхого Завета. Надо уметь сопоставить один текст с другим и узнать, скажем, в Евангелии от Матфея какой-то отзвук Евангелия от Иоанна. И не только в тех местах, где на полях или между колонками даются отсылки к соответствующему тексту, но и там, где таковые отсутствуют. Надо помнить, что отсылки к параллельным текстам даются лишь в очень небольшом числе случаев. На самом же деле природа библейского текста такова, что в нём каждый стих связан с каждым другим, что в одном стихе можно увидеть всю Библию. В одном только стихе слышится, например, отзвук библейского рассказа на иврите о жертвоприношении Авраама и того же рассказа, но несколько переделанного Септуагинтой, и отзвук ночной беседы Иисуса с Никодимом. Всё это сливается в одно целое и становится понятным, только если читается вместе, когда один стих накладывается на другой, сопоставляется с другим. Тогда они начинают звучать во всей своей полноте, а мы начинаем их действительно слышать и понимать. Понимать, например, что за словом «возлюбленный» стоят слова «единственный» или «единородный», как потом будет сказано в Символе веры. Что за словами «о Нем же благоволих» стоит рассказ о жертвоприношении Авраама, а раз говорится о жертве, значит, речь идёт о кресте, о крестной жертве.

 

Искушения Иисуса Христа

 

После крещения в водах иорданских Спаситель был возведён Духом в пустыню. Об этом рассказывает сначала Евангелие от Матфея, а затем Евангелие от Луки.

«И, постившись сорок дней и сорок ночей, напоследок взалкал» (Мф 4:2).

Мы знаем, что этот сорокадневный пост Иисуса после крещения лёг в нашей Церкви в основу Великого поста, который длится, без Страстной недели, сорок дней. Мы догадываемся, что сорокадневный пост Спасителя в пустыне как-то связан с сорокадневным постом пророка Илии и сорокалетним странствованием народа Божия по пустыне.

В мистике Ветхого Завета пустыня - это место встречи человека с Богом. Митбар (пустыня) - место, где нет ничего, кроме выжженных солнцем камней, где никого не встретишь и ничего не найдешь. Но здесь нас ждёт Тот, Кого «не видел никто никогда», как говорится в прологе Евангелия от Иоанна. Бога нельзя увидеть - это одна из главных Его характеристик; и Тот, Кого нельзя увидеть, может быть встречен именно там, где полная пустота.

Пустыня обостряет чувства человека, и прежде всего чувство жажды. Вспомним псалом: «Как лань желает к потокам воды, так желает душа моя к Тебе, Боже! Жаждет душа моя к Богу крепкому, живому...» (Пс 42(41): 2-3). Подобно обессилевшей в безводной пустыне лани, душа человеческая жаждет Бога. Образ этот будет переходить из псалма в псалом.

Такое понимание пустыни - как места встречи с Богом - характерно для мистики трёх религий: иудаизма, христианства и ислама.

Но у Иисуса в пустыне происходит встреча не с Богом, а с сатаной. Почему?

Понятно, что свидетелей не было. Понятно, что евангелисты и первая Церковь, в которой написано Евангелие, знали об этом из уст Самого Иисуса. Если воспользоваться опытом тех издателей Евангелия, которые при печати выделяют слова Иисуса красной краской, то весь рассказ об искушении в пустыне надо бы печатать красным: от начала и до конца это рассказ Самого Иисуса. И не стоит гадать, была ли эта встреча, так сказать, «физической», или перед нами рассказ-притча, в котором Иисус передаёт Свои внутренние борения, - всё это уходит на второй план. Важно, что поведанное Иисусом обращено к каждому из нас, как всякое евангельское слово. Потому не нужно представлять себе эту встречу, как на картинах и гравюрах XIX-XX вв., где изображаются Спаситель и искушающий Его сатана в красном плаще, похожий на Мефистофеля в исполнении Шаляпина. Лучшая иллюстрация к этому евангельскому тексту - глубочайшая по психологизму картина И.Н. Крамского «Христос в пустыне». Спаситель сидит на камне, и мы видим на Его лице отражение напряжённейшей борьбы мыслей и чувств.

Эта борьба продолжается в людях уже две тысячи лет после Христа.

Что же говорит искуситель Иисусу?

«Если Ты Сын Божий, скажи, чтобы камни сии сделались хлебами» (Мф 4:3).

Плоские белые камни иудейской пустыни, действительно, напоминают лепёшки. А каждый иудей знает: когда придёт Мессия, Он должен устроить пир и всех пригласить на него. Мы все - участники этого пира, ибо этот пир - таинство Евхаристии, литургия... Но апостолы этого ещё не знают. Не знают этого и живущие в полуголодной Палестине современники Иисуса, которые ждут Мессию и, помня о мессианском пире, надеются, что Он решит все их экономические проблемы, даст им хлеба. Вот самое простое решение всех вопросов - накорми голодных, и они пойдут за Тобой. Ты всё можешь. Дай им хлеба, и все они станут адептами Твоей веры, религии, которую Ты им предлагаешь. Но Иисус отвергает этот простой и, казалось бы, такой эффективный путь и отвечает сатане словами из Ветхого Завета: «Он же сказал, ему в ответ: написано: "не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих"» (Мф 4:4).

Иисус отвергает сатану и зовёт нас отвергнуть его.

Второе искушение. Сатана говорит Иисусу: «Если Ты Сын Божий, бросься вниз, ибо написано: "Ангелам Своим заповедает о Тебе, и на руках понесут Тебя, да не преткнёшься о камень ногою Твоею"» (Мф 4: 6) - тут искуситель повторяет слова из 90-го псалма, стихи 11-й и 12-й. Христос отвечает ему: «...написано также: "не искушай Господа Бога твоего"».

Итак: Ты стоишь на крыше храма, бросься вниз и приземлись невредимым - и все пойдут за Тобой.

Это искушение - одно из самых трудных, свидетельством тому история Церкви. Ибо сенсация всегда поражала и привлекала человека.

Так было, например, с останками святых. В Священном Писании нигде не сказано, что святой после смерти должен оставаться нетленным. Этого не утверждал ни один церковный писатель вплоть до XVII в. Однако позднее начинают акцентировать внимание на этой теме, и под воздействием примера Киево-Печерской лавры, где тела усопших монахов, как известно, действительно остаются нетленными, к концу XIX в. почти все российские монастыри оказываются заполнены раками с останками святых - и очень часто это была рака с куклой из папье-маше. Простые люди благоговейно поклонялись этим гробам. Но вот грянула революция. Большевики начали вскрывать гробницы святых; обычно это делалось прилюдно и руками священнослужителей. В результате сами настоятели монастырей с ужасом были вынуждены признать, что в раках покоились куклы.

Конечно, после этого многие отшатнулись от Церкви. Как можно ходить в храм, говорили они, если верующих пытаются привлечь обманом?! Духовенство XIX века не смогло сказать «нет» второму искушению и тем обрекло себя на позор. Стремясь привлечь людей к вере феноменом нетления, оно оттолкнуло их от веры ложью.

Ещё страшнее последнее, третье искушение. Сатана говорит Спасителю, показывая на весь мир: «Всё это дам Тебе, если, пав, поклонишься мне» (Мф 4:9).

Речь идёт здесь о мирской власти и о «дружбе» Церкви и власти. Конечно, Церкви очень удобно находиться под опекой мирской власти, когда та частично её финансирует, опекает, оберегает. В России Православная Церковь до 1917 г. находилась именно в таком, привилегированном по сравнению с другими религиями, положении. Но к чему это привело? К тому, что «инородцы» часто крестились только из карьерных соображений, так как в государственных учреждениях человека не спрашивали, верит он в Бога или нет, а требовали справку о крещении, и если тот её представлял, все ограничения с него снимались, его брали на любую работу, он мог поселиться в любом городе Российской империи. Иудеям, например, не разрешалось жить во многих областях и больших городах России. Справка о крещении (всего лишь справка) снимала все ограничения.. Это страшно, потому что приводило к появлению формальных, или, как говорил в IV в. Августин, номинальных христиан, а честных людей, даже верующих, отталкивало от Церкви.

Когда в IV в. при византийском императоре Феодосии Церковь была объявлена государственной, то все вчерашние язычники, чтобы не потерять жизненные блага, тут же крестились Так мученическая Церковь, состоявшая прежде из истинно верующих людей, превратилась в аморфную структуру, вобравшую в себя верующих, полуверующих и вовсе не верующих во Христа, но крестившихся, чтобы иметь определённые льготы или просто не попасть в число диссидентов.

Страшен союз Церкви с мирской властью. Он быстро заполняет храмы людьми, приходящими не по зову сердца, а из корыстных побуждений, и просто конформистами, которые верят (не задумываясь) в то, что рекомендовано властями.

До революции у тех, кто состоял на государственной службе, требовали справку о говении. А сегодня в православных гимназиях у детей спрашивают, в какую церковь ходят их родители, часто ли причащаются, кто их духовный отец и т.д Всё это к духовной жизни христианина не имеет никакого отношения. Вопрос о том, часто ли ты причащаешься, кто твой духовный отец и из какого ты прихода, может быть задан в очень деликатной форме и только очень близким человеком либо у аналоя, когда на нем лежат Евангелие и крест, то есть на исповеди - и нигде больше! Страшно, когда в документах фигурирует запись о принадлежности к тому или иному вероисповеданию и когда об этом спрашивают в официальном учреждении.

Когда Церковь попадает под опеку государства, её путь начинает деформироваться. Вот что писала в 1936 г. о феномене обласканности Церкви государством мать Мария (Скобцова) [прославлена во святых 2004]: «Церковная жизнь постепенно перерождается по типу любого человеческого установления, Церковь становится ведомством, компрометируется государственными, подчас языческими идеалами. Эта отравленность церковного организма подчас заходит так далеко, что даже церковные иерархи утверждают, например, оправдываемость смертной казни с точки зрения христианства... Принадлежность к Церкви становится обязательной с государственной точки зрения, Церковь широко распространяется, механически включая в свой состав всех служащих, принадлежащих данному государству.. Христова истина подменяется бесчисленными правилами, канонами, традициями, внешними обрядами..» (Мать Мария. Воспоминания. Статьи. Очерки. - Paris, YMCA-PRESS, 1992. С. 240-241).

В большинстве стран, освободившихся от тоталитаризма (в Польше, Венгрии, Эстонии, Латвии и Литве), Церковь, будь то Католическая, Лютеранская или Православная, начинает претендовать на роль государственной. И люди от нее тут же отшатываются.

В прошлом веке российская интеллигенция именно в силу своего неприятия государственной идеологии храмы почти не посещала и в сущности вообще была вне Церкви. В церковь ходили в основном простые люди, не читавшие газет, Пушкина и Лермонтова, Толстого и Достоевского. Они жили в деревнях, молились Богу, и всё, что делалось за пределами деревни, их не волновало. Эти люди не потеряли веру, ибо Господь спас их, если так можно выразиться, от культуры, от образованности и просто от информированности о том, что происходит вокруг. Они ходили в церковь, любили Бога и чувствовали себя в храме, как дома. Хуже было людям образованным. Они видели, что Церковь стала частью государственного аппарата, своего рода полицейским ведомством в духовной сфере, и, разумеется, не могли принадлежать к такой Церкви. И лишь очень немногие из россиян понимали, что огосударствленность Церкви свидетельствует не против Церкви, а против государства, её поработившего. То же было в XIX в. и в Европе: ничтожно мало французов, итальянцев, немцев и т.д. посещали католические храмы и лютеранские кирхи. В церковь и там ходили либо простые люди, либо те очень немногие интеллигенты, которые смогли увидеть в религии не рутину, а присутствие Божие.

Религиозность образованного человека в прошлом веке реализовывалась вне Церкви, в форме нецерковного мистицизма и романтического порыва к Богу.

В Европе отношение к Церкви стало меняться давно, там появились истинно верующие - прежде всего среди людей искусства. У нас же этот процесс только начинается. В начале века интеллигенция пошла было в Церковь; Н.А.Бердяев, B.С.Соловьёв и другие увидели и сумели сказать своим читателям, что та земная Церковь, которая устами священников доносит на прихожан, выдаёт справки о говении и делит людей на «белых» и «чёрных», православных и иноверцев, - это не Церковь Христова, которую врата адовы не одолеют, что в истинной Церкви нас ждут не те или иные установления, а Сам Христос, что вся эта государственная мертвенность не касается таинства Евхаристии. Люди начали тогда понимать это. Но грянула революция...

 

Сегодня интеллигенция возвращается в Церковь. Поэтому особенно страшно, что красно-коричневые силы всё время пытаются «приватизировать» православие, превратить его в своё оружие. Нестерпимо больно порой читать в «православной» прессе, что Россия должна быть государством для русских, а православие - государственной религией; что в каждом полку вместо политрука должен быть батюшка, и лучше, если батюшками станут бывшие политруки, т.к. у них есть опыт работы с солдатами... Всё это, разумеется, отталкивает неверующих от Церкви (хотя на самом деле нет людей неверующих - есть пока не верующие, или ещё не верующие). Об этом нужно серьёзно задуматься. Нужно помнить ответ Иисуса на третье искушение: «отойди от Меня, сатана; ибо написано: "Господу Богу твоему поклоняйся, и Ему одному служи"».

 

Не случайно рассказ об искушениях Иисуса приведён в самом начале Евангелия. Даже те, кто не дойдёт до Нагорной проповеди, успеют в течение первого часа знакомства с евангельским текстом прочитать эту удивительную повесть, в которой значимо каждое слово.

И не случайно все три ответа взяты Иисусом из Ветхого Завета, из 4-й главы Второзакония, книги, где в Библии впервые говорится о любви Бога к нам.

Нам кажется, что любовь Божия - это что-то само собой разумеющееся. Вроде бы каждый ребёнок из христианской семьи с раннего детства знает, что это такое. Но не случайно в Библии речь о любви Божией заходит не на первых страницах, а только в конце Пятикнижия. Сразу, без опыта молитвы и духовной жизни понять, что такое Его любовь, невозможно.

 

Возвращаясь к ответам Спасителя сатане, остановимся на двух понятиях - «сердце» и «любовь». Без сердца нет веры, нет христианства. И без любви нет христианства, нет православия. Эти два понятия - поиски Бога сердцем и Божия любовь к нам - появляются лишь в пятой, последней книге Закона. Именно из этой книги Иисус берёт ответы на вопросы искусителя. В сущности, во всех трёх случаях Он даёт один ответ - сердце горящее, наполненное любовью.

 

Несколько иначе, чем в Евангелии от Матфея, рассказано об искушении Иисуса диаволом в Евангелии от Луки. В нём изменён порядок искушений. Вначале речь идёт о камне, который сатана предлагает превратить в хлеб, затем он искушает Иисуса властью и, наконец, предлагает Ему спрыгнуть с крыши Храма в Иерусалиме. Дело в том, что вообще в Евангелии от Луки действие происходит не просто в Иерусалиме, а в Храме, который играет в повествовании огромную роль. Здесь второе искушение Иисуса перенесено на третье место именно для того, чтобы закончить рассказ в Храме.

В Евангелии от Марка, несмотря на предельную краткость этого даже не рассказа, а упоминания об искушениях в пустыне, есть один штрих - об Иисусе говорится: «и был со зверями» (Мк 1:13). Как истолковать это замечание? Для этого надо открыть Ветхий Завет, пророчество Исайи, там, где пророк говорит о Мессии, о том времени, когда придёт Он в мир:

 

«Тогда волк будет жить вместе с ягнёнком, и барс будет лежать вместе с козлёнком; и телёнок, и молодой лев, и вол будут вместе, и малое дитя будет водить их. И корова будет пастись с медведицею, и детёныши их будут лежать вместе, и лев, как вол, будет есть солому. И младенец будет играть над норою аспида, и дитя протянет руку свою на гнездо змеи»

(Ис 11: 6-8).

Картина, нарисованная в пророчестве Исайи, и имеется в виду в Евангелии от Марка.

Это место из Исайи глубочайшим образом поразило греческих и римских писателей. Именно об этом написана, например, 4-я эклога Вергилия. Мало кто прошёл мимо этой картины гармонии, которая наступит с приходом Мессии. Гармонии, которая распространится не только на разумную часть творения, человечество, но и на природу.

Из опыта святых мы знаем, что, когда Бог входит в жизнь человека, дикие животные становятся подле него ручными. Мы знаем о медведе, который приходил к преподобному Сергию, о льве, посещавшем преподобного Герасима, о волке, усмирённом святым Франциском, - это свидетельства, пришедшие из русской глубинки (в первом примере), с Востока (во втором), из Европы (в третьем). Дикая природа животных отступила перед тем светом Христа, который исходил от святых.

 

...Кончились сорок дней поста. Иисус ответил на три искусительных вопроса сатаны, по-человечески вырос, укрепился. Вот ответ на вопрос о важности поста для нас Пост должен нас не ослаблять, а укреплять. И если после Великого поста мы приходим к Пасхе ослабленными, значит, мы что-то делаем не так. Пост - всегда искушение, но он должен в конце концов нас укрепить, это евангельский критерий истинного поста. Ибо пост - это не диета, а школа жизни во Христе.

Вернувшись к людям, Иисус поселяется в Капернауме, в Галилее, и начинает Свою проповедь среди людей. Он начинает её словами:

«Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное» (Мф 4:17).

До Него именно этим призывом - «покайтесь» - начал свою проповедь Предтеча; и теперь это слово становится первым и, может быть, главным в проповеди Иисуса.

Что такое покаяние? Мы часто не в силах ответить на этот вопрос. Для нас покаяться - значит признать свои грехи. Мы приходим на исповедь, чтобы рассказать священнику о себе что-то плохое. Но проходит две-три недели, и мы снова вынуждены рассказывать ему о том же самом. Значит, покаяние наше не состоялось.

Действительно, в современном русском языке слово «покаяние» не несет большой эмоционально-смысловой нагрузки А в иврите слово тшува означает «поворот», от глагола шув - «поворачивать». Это соответствует славянскому «обратиться», т.е. остановиться на дороге, по которой шли от Бога, повернуться и пойти к Богу. Это и есть покаяние. К этому призывает Иисус. Он не говорит посыпьте голову пеплом, разорвите свои одежды, расскажите, какие вы плохие. Спаситель говорит: остановитесь и повернитесь. Вы шли от Бога - теперь идите к Богу. Когда мы приходим к таинству исповеди - вот оно, наше покаяние, наша остановка. После этой остановки очень важно идти к Богу. Мне кажется, что в этом контексте лучше употреблять слово «обращение», тем более, что оно есть в нашей традиции, в славянском языке. Это очень выразительное слово - «обратиться» - значит: повернуть туда, куда нас зовёт Отец.

Иисус говорит нам: «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное». Очень важно здесь слово «приблизилось». Оно напоминает нам о молитве «Отче наш», где мы говорим: «да приидет Царствие Твое...» Если Царство приблизилось, значит, оно уже есть. Словами «приблизилось Царство Небесное» Господь говорит нам, что оно уже наступило. Не Спаситель, не евангелисты и не христиане придумали такое выражение - Мелкут Яхве (Царство Божие). Оно было знакомо всем современникам Иисуса из их ветхозаветной религии. Для иудея Царство Небесное (слово «Небесное» заменяет здесь слово «Божие», чтобы не употреблять лишний раз имя Всевышнего) - это далёкое будущее человечества, а для нас - сегодняшний день. И наша задача - увидеть его, понять, что оно приблизилось и уже среди нас.

В Евангелии от Луки Спаситель говорит: «Не придёт Царствие Божие приметным образом... Ибо вот, Царствие Божие внутрь вас есть» (Лк 17:20-21).

Действительно, внутри нас всех, внутри Церкви есть Царство Божие. «Где двое или трое собраны во имя Моё, там Я посреди них», - говорит Господь в Евангелии от Матфея (18:20).

Как говорит мать Тереза из Калькутты, Бог, Царство Небесное проявляется в том, как мы относимся друг к другу. Это Царство уже есть и имеет своих граждан: преподобных Серафима, Сергия, св.Николая, Александра Невского и других святых. Не случайно же во время Литургии, совершая таинство Евхаристии, мы читаем молитву:

 

«Достойно и праведно Тя пети1, Тя благословити, Тя хвалити, Тя благодарити, Тебе поклонятися на всяком месте владычества Твоего: Ты бо еси2 Бог неизречен, недоведом, невидим, непостижим, присно сый, такожде сый3, Ты, и Единородный Сын, и Дух Твой Святый; Ты от небытия в бытие нас привел еси, и отпадшия возставил еси паки4, и не отступил еси вся творя, дондеже5 нас на небо возвел еси, и Царство Твое даровал еси будущее...»

1 Воспевать 2 ИбоТы 3 Всегда сущий, неизменный 4 После нашего падения вновь поднял нас 5 Пока.

 

То Царство, которое Господь даровал нам, становится реальным Царством. Для иудея Ветхого Завета оно - в будущем. А нам оно даровано уже теперь.

В средние века бытовала точка зрения, имевшая социальную подоплеку - кому плохо живется на земле, будет хорошо на небе. Это действительно как-то утешало людей. Но к проповеди Спасителя это не имеет никакого отношения. В Царство Небесное мы входим уже здесь, на земле. Там просто станет ясно, кто просияет сразу, а кто будет ждать, пока святые отмолят его грехи. Наша задача заключается в том, чтобы войти в Царство самим и ввести в него других уже теперь, не после смерти, а при жизни.

«Царство Божие - внутри нас» (Лк 17: 21). Именно так это звучит в переводе на французский и английский языки, так и в русском переводе под редакцией епископа Кассиана - «внутри нас» [вариант - "среди нас" - И.Т]. Это очень важное место, меняющее все акценты, во многом изменяющее наше понимание Благой Вести.

Но что происходит с Царством, которое уже проповедуется, которое среди нас? Иоанн Креститель арестован и обезглавлен, а Спаситель по поводу его судьбы говорит: «От дней же Иоанна Крестителя доныне Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его» (Мф 11: 12).

 

Слова «Царство Небесное силою берётся» и вся фраза до конца - одно из темных мест Евангелия. Обычно это толкуется таким образом: чтобы войти в Царство Небесное, нужны усилия. Отечественные толкователи говорят, например, что для этого нужно изучать Священное Писание, в совершенстве овладев славянским языком. Но трудно представить себе, как человек, от зари до зари работающий в поле или на заводе, может овладеть славянским языком. Конечно, это не представляет особого труда, например, для московской интеллигенции. Но Церковь создана Господом не только для неё, она создана для всех и каждого, и все в ней равны. Поэтому призыв «изучайте - тогда поймёте» представляется спорным.

В греческом тексте 12-го стиха употреблён глагол биа'дзо - «подвергать насилию». Значит, речь здесь идёт о том, что Царство Небесное подвергается насилию. Это касается судьбы не только Иоанна Крестителя, но и всех тех христиан, которые позже будут схвачены, замучены, казнены. Это значит, что Царство Небесное подвергается насилию со стороны секулярного, враждебного Богу мира.

Так что здесь Христос говорит нам совсем не о том, что мы должны предпринимать усилия, чтобы войти в Царство Небесное. Здесь речь о другом: Царство Божие, как только оно становится сколько-нибудь видимым для людей, тут же становится объектом атаки и насилия. Примеров тому множество. И главный пример - Крест, на котором был распят Христос. Ещё - мученики, от Иоанна Предтечи до сегодняшних. Причём мученики - это не только те, кто был насильственным путём лишён жизни. Преподобный Серафим Саровский, удивительно передающий нам свет Христов, духоносный, замечательный святой, которого мы так любим, тоже был своего рода мучеником. Ведь всю жизнь его преследовали церковные власти.

Вообще царская Россия вовсе не была страной благостно-христианской, и девятнадцатый век совсем не был золотым веком православия, как это любят сейчас изображать. Это было безбожное государство, быть может, одно из самых безбожных на земле. Причём именно по той причине, что оно не выдержало третьего искушения и пошло по пути государственного православия, грубейшей подмены религии духа и сердца религией внешних форм, парадного и показного благочестия.

Страшно, что при царской власти в здании Двенадцати коллегий (министерств) в Санкт-Петербурге было место и для ведомства по делам религий, причём появилось оно, в сущности, уже в допетровские времена, приблизительно в середине XV в. Огосударствление Церкви привело к тому, что к концу XIX в. в России стало стыдно быть православным человеком. Та самая Церковь, к которой принадлежали Серафим Саровский и Тихон Задонский, управлялась чиновниками в генеральских мундирах.

Обо всём этом сказано в Евангелии. И чем ярче Царство Небесное проявляет себя, тем более дерзко действуют грабители. Это один из основных моментов в истории христианства.

Когда-то один из епископов на вопрос иностранного журналиста, гонима ли Церковь в Советском Союзе, ответил, что Церковь всегда гонима. И это действительно так, такова природа Церкви. Если её не гонят «физически», то это делается в какой-то изощрённой форме, что ещё хуже.

Говоря о том, что Царство Небесное уже здесь, Иисус призывает нас. Первое, что Он делает, - собирает учеников. Он видит Симона и Андрея, закидывающих сеть, и говорит им: «Идите за Мною, и Я сделаю вас ловцами человеков» (Мф 4: 19). Если перевести дословно, то получится: «Вы будете рыболовами человеков».

Начиная с XVIII в. это выражение - «ловцы человеков» - очень полюбили атеисты. Они говорили, что церковники - ловцы, заманивающие людей в свои сети. Газета «Правда» и другие подобные издания постоянно использовали этот «фразеологизм», видя в нём какой-то негативный оттенок. Но на языке евангельском это нечто совсем другое.

В Библии вода всегда символизирует смерть. Вспомним псалом: «Из глубины взываю к Тебе, Господи. Господи! услыши голос мой. Да будут уши Твои внимательны к голосу молений моих» (Пс 129: 1-2).

Из какой глубины взывает молящийся? Из глубины вод, топящих его. В другом псалме говорится: «Если бы не Господь был с нами... воды потопили бы нас» (Пс 123:1,4).

Человечество эпохи заката греческой культуры на рубеже нашей эры жило, раздираемое чудовищным страхом перед смертью. Такого страха человечество ещё не знало. Гомеровские герои тоже боялись смерти, но во времена греческого полиса этот страх прошёл. Греки очень любили свои полисы и поэтому думали: я умру, но полис останется. Потом, когда полисная система стала распадаться, страх перед смертью вновь стал возвращаться к людям. К тому времени, когда Иисус начал Свою проповедь, этот страх достиг апогея и буквально парализовал жизнь античного общества.

Мы, конечно, не в такой степени христиане, чтобы не бояться смерти. Но часто за страх перед смертью мы принимаем боязнь смерти наших близких. Этот страх имеет другую природу и никакого отношения к страху смерти не имеет, это просто боль за наших близких. Страх смерти преодолевается, когда не боишься собственной смерти. Своей проповедью Христос дал людям нечто такое, что они перестали бояться смерти, Он вытащил их из пучины вод, символизирующих смерть, избавил от страха, спас. Вот почему Он делает апостолов именно ловцами человеков, которые, подобно рыболовам, вытаскивающим рыбу из воды, вытаскивают нас из пучины страха перед смертью.

Платон сказал однажды, что мы, люди, те впадины Земли, в которых живём, принимаем за Землю, а воздух - за небо. Если бы мы вдруг увидели подлинную Землю и подлинное небо, мы в них ничего не поняли бы, как ничего не понимает рыба, вытащенная из воды. Отталкиваясь от этого платоновского образа, можно сказать, что в христианстве человек действительно начинает чувствовать подлинность жизни. В первый момент у него наступает шок, как у вытащенной из воды рыбы. Опыт показывает, что люди, открывшие для себя Бога, несколько месяцев, а то и год-полтора живут в каком-то необычном состоянии, не понимая, что с ними происходит, что произошло с миром - они увидели его совершенно новыми глазами. Господь Своими руками, руками Своих апостолов вытаскивает человека из пучины прежней жизни, открывая ему новую действительность, сначала этому человеку абсолютно непонятную, пугающую, ввергающую его в растерянность. Но со временем всё встаёт на свои места. Таков путь к Богу.

 

Следующая часть

 

 

Оглавление

 

*В бумажном издании здесь сказано "От Давида до плена". Это, очевидно, оговорка автора, которая перекрчевала потом как в бумажное издание, так и в предыдущeе электроннoe - прим. tapirr

** Слова [21 (от Давида до плена)] пропущены в бумажной и предыдущeй электронной публикации - прим.tapirr

<

 

 

Распространение приветствуется.
Просьба ставить гиперссылку при копировании.

 



Вы можете помочь развитию этого сайта, внеся пожертвование:

рублей Яндекс.Деньгами
на счет 41001930935734 (сайт chistyakov.tapirr.com)




 

www.tapirr.com
Митрополит Антоний Сурожский
Помогите спасти детей!
ЖЖ