ис kunst во

 

 

литература

 

записи Живого Журнала

     

политика и общественность

   

поиск по сайту    

   

Церковь Христова

   

Господь Иисус

   

 

 

 

   

 

 

 

 

   

 

tapirr.livejournal.com Живой Журнал tapirr

 

 

 

 

 

   

 

 

 

 

   

   

 

 

 

   

 

   

       

 

ссылки

   

 

 

 

   

 

   

   

 

 

Анна Политковская

Вторая Чеченская

Москва, издательство ЗАХАРОВ, 2002

Книга целиком (в формате html)
Книга целиком (в формате doc)

Содержание

Предисловие автора
Лондон. Май 2002. Встреча

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.  ЖИЗНЬ НА ВОЙНЕ.ОБЫКНОВЕННАЯ. ЧЕЧЕНСКАЯ 

Как хорошо быть глухим  

Лагпункт «Чири-Юрт»

Хазимат.
Симптом «Г-4»
Смерть под взглядами
Послесловие два года спустя

Махкетинский концлагерь с коммерческим уклоном

Картинка первая: пытки током
Картинка вторая: воспитатель хрюшек
Картинка третья: ожидание ареста
Картинка четвертая: красивые попки
Картинка пятая: проверено на себе

Беспредел Веденского района

Джохар
Зона в зоне
Заготовка дров
«Звони Путину»
Национальная ликвидация

Блокада Грозного. Очередная. № 100

Спасайся, кто может
Стрельба по генералам
«Поговори мне ещё, сука!»
Единственный пациент
Разговоры на кухне

Грозненские молодожены Виктория и Александр

Комсомольское, которого нет

Полтора года спустя
Дети
Цветы

Анклав гражданского бесправия

Девочка-никто и ниоткуда

Выжженный крест Цоцан-Юрта

С новым горем!
Крест на снегу
Власть

Старые Атаги. «Зачистка» №20

Салют по Павликам Морозовым
«Что есть ценного, давай всё!»
«Птичник»
Доллары и рубли.
оследние детали.

Чеченский 37-й
Хеда и Ислам
Сержень-Юртовский старик Хоттабыч.
Что делать?
Тривиальное послесловие

День победы

Чеченский выбор: от «ковра» до «конвейера»

«Выс.рос.»
Каковы правила игры?

Смерть эпохи военного бандитизма
Кто такой Буданов?
Расплата по-нашему  

Часть вторая. Жизнь на фоне войны. Современная. Российская  

Руслан Аушев: жизнь в Чечне сегодня не гарантирует никто

Погром по национальному признаку

500 рублей за жену

Год имени бабы Клавы

Странный чеченский ислам
Невостребованные муллы
«Кадыровщина»

Смертная казнь для журналистов

Солдатское письмо

Российские герои «ДСП»
Там
Здесь
Недоуменное послесловие

Смерть от своих

В Можайске тяжело с патронами

Часть третья.  Кому нужна эта война?  

Генералы-олигархи
Поля чудес. Нефтяные
Пламя Цоцан-Юрта
Подходи, не скупись…
Кто богатеет?

Дети-детишки, девчонки и мальчишки

«Западники» и «востоковеды»
«Старички»
Басаев против Масхадова
Кровники
Игры в русскую рулетку

Спецоперация «Зязиков»
Изнасилованный суд
Страх превыше всего
Депутатский десант
Зязиков и зязиковщина

Мы — выжили! Опять!  

Лондон. Май 2002. Интервью  

Послесловие автора

 

Приложение. Что такое Чечня? Кто такие чеченцы?

Сколько было российско-чеченских войн?

Кто за что воевал и воюет?

 

Жёлтое на чёрном. Жизнь после «Норд-Оста» (Дополнение, написанное в декабре 2002 года)  

Еще один РS.

© анна политковская 2002
© игорь захаров, издатель 2002
издательство ЗАХАРОВ

    «...Природа дышала примирительной красотой и силой.

Неужели тесно жить людям на этом прекрас­ном свете, под этим неизмеримым звездным не­бом? Неужели может среди этой обаятельной при­роды удержаться в душе человека чувство злобы, мщения и страсти истребления себе подобных? Всё недоброе в сердце человека должно бы, ка­жется, исчезнуть в прикосновении с природой — этим непосредственнейшим выражением красо­ты и добра.

Война? Какое непонятное явление! Когда рас­судок задает себе вопрос: справедливо ли, необ­ходимо ли оно? — внутренний голос всегда отве­чает: нет. Одно постоянство этого неестественно­го явления делает его естественным, а чувство са­мосохранения — справедливым.

Кто станет сомневаться, что в войне русских с горцами справедливость, вытекающая из чувства самосохранения, на нашей стороне? Если бы не было этой войны, что бы обеспечивало все смеж­ные богатые и просвещенные русские владения от грабежей, убийств и набегов народов диких и воинственных? Но возьмём два частных лица.

На чьей стороне чувство самосохранения и, сле­довательно, страведливость: на стороне ли того оборванца, какого-нибудь Джеми, который, услы­хав о приближении русских, с проклятием сни­мет со стены старую винтовку и с тремя-четырь мя зарядами в заправах, которые он выпустит не даром, побежит навстречу гяурам и, увидав, что русские все-таки идут вперед, подвигаются к его засеянному полю, которое они вытопчут, к его сак­ле, которую сожгут, и к тому оврагу, в котором, дрожа от испуга, спрятались его мать, жена и дети, подумает, что всё, что только может составить его счастье, всё отнимут у него, — в бессильной зло­бе, с криком отчаяния сорвёт с себя оборванный зипунишко, бросит винтовку на землю и, надви­нув на глаза папаху, запоет предсмертную песню и с одним кинжалом в руках очертя голову бро­сится на штыки русских?

На его ли стороне справедливость, или на сто­роне того офицера, состоящего в свите генерала, который так хорошо напевает французские пе­сенки именно в то время, как проезжает мимо нас? Он имеет в России семью, родных, друзей, крестьян и обязанности в отношении их, не име­ет никакого повода и желания враждовать с гор­цами, а приехал на Кавказ... так, чтобы показать свою храбрость. Или на стороне моего знакомого адъютанта, который желает только получить по­скорее чин капитана и тепленькое местечко и по этому случаю сделался врагом горцев?»

«Набег. Рассказ волонтера».

Его написал ровно 150 лет назад, в 1852 году,

24-летний русский боевой офицер

граф Лев Николаевич Толстой

 

 

 

Анна Политковская

ВТОРАЯ ЧЕЧЕНСКАЯ

 

Предисловие

 

Кто я такая? И почему пишу о второй чеченской войне?

Я журналистка. Работаю спецкором столичной «Новой газеты», и это единственная причина, почему я увидела войну, — меня послали её освещать. Но не потому, что я — военный корреспондент и хорошо знаю этот предмет. Наоборот: потому, что сугубо гражданский человек. Идея главного редактора была проста: именно мне, сугубо граждан­скому человеку, куда понятнее переживания других сугубо гражданских людей — жителей чеченских сел и городов, на головы которых свалилась война.

Вот и все.

Поэтому езжу в Чечню каждый месяц, начиная с июля 1999 года (с событий так называемого «рейда Басаева на Дагестан», спровоцировавшего потоки беженцев из горных сел и всю последующую вторую чеченскую). Естественно, исходила всю Чечню вдоль и поперек. Видела много горя. Главное из которого — то, что многие мои герои, о которых писала за эти два с половиной года, — теперь мертвы. Такая страшная война случилась...

Средневековая.

Даром что на стыке 20-го и 21-го веков и в Европе.

 

 

 

ЛОНДОН. МАЙ 2002. ВСТРЕЧА

 

Канун лета 2002 года, 33-й месяц второй чеченской войны. Беспросветность и непроглядность — во всём, что касается её финала. «Зачистки» не прекращаются и похожи на массовые аутодафе. Пытки — норма. Бессудные казни — рутина. Мародёрство — обыденность. Похищения людей силами федеральных военнослужащих с целью последующей рабо- (живыми) и трупо- (мёртвы­ми) торговли — тривиальный чеченский быт.

Ритуал а 1а «37-й год» — бесследные ночные исчезно­вения «человеческого материала».

По утрам — раскромсанные, изуродованные тела на окраинах, подброшенные в комендантский час.

И в сотый, тысячный проклятый раз — слышу, как дети привычно обсуждают на сельских улицах, кого из односельчан и в каком виде нашли... Сегодня... Вчера... С отрезанными ушами, со снятым скальпом, с отруб­ленными пальцами...

— На руках нет пальцев? — буднично переспрашива­ет один подросток.

— Нет, у Алаудина — на ногах, — апатично отвечает другой.

Государственный терроризм, противостоящий него­сударственному. Ваххабитские банды, налетающие на села и требующие «денег на джихад»... Полное моральное раз­ложение почти 100-тысячного армейского и милицей­ского контингента, «гуляющего» по Чечне. И ответ, ко­торого следовало ожидать, — воспроизводство террориз­ма и рекрутирование новых бойцов-сопротивленцев.

Кто виноват? Как в этом разобраться? И понять всё и всех?

Как чувствуют себя главные действующие лица вто­рой чеченской войны? Президент Масхадов? Избранный народом и потому принявший на себя ответственность за его судьбу?.. Масхадов — в горах... Виртуальный для своего народа и, как правило, хранящий молчание по любому поводу... Сподвижники Масхадова? Они разбе­жались по свету... Басаев? Гелаев? Хаттаб?..

А Путин? Он — в Кремле, принимает почести миро­вого сообщества как активный член международной ВИП-«антитеррористической группировки», в смысле «коали­ции войны против террора»... Май 2002-го. Буш — в Мос­кве... Братание... «Исторический визит»... Про Чечню — почти ни слова, будто нет войны...

Мельтешение мировых столиц перед глазами в поис­ках поддержки — весной побывала в Амстердаме, Пари­же, Женеве, Маниле, Бонне, Гамбурге... Везде зовут «ска­зать речь о ситуации в Чечне» — и... нулевой результат. Только вежливые «западные» аплодисменты в ответ на слова: «Помните, в Чечне каждый день продолжают гиб­нуть люди. Сегодня — тоже».

Очевидное, хотя и невероятное общемировое преда­тельство общечеловеческих ценностей. Уже совершенно ясно, что Декларация прав человека, продержавшись чуть более полувека, пала на второй чеченской войне...

Из Женевы, с вялых заседаний «официальных право­защитников» (Комиссии по правам человека ООН) — в командировку в Урус-Мартан, чеченский райцентр. Там — кровавая стагнация: как и год назад, все без из­менений. Туда-сюда по району гоняют «эскадроны смер­ти» — федеральные спецподразделения неясной ведом­ственной принадлежности, задача которых — уничтожать «врагов России». Всех воевавших за Дудаева и Масхадо­ва, сочувствующих им и просто случайно подвернувших­ся под руку...

Май 2002-го — унылый привкус тупика.

 

·         * *

·          

...Наконец, Англия. Респектабельная гостиница на до­рогой улице. Полный достоинства пожилой швейцар-ари­стократ в горделивой бордовой ливрее. Навстречу мед­ленно поднимается седой человек с остановившимися глазами. На нем мешковатый светло-серый костюм, толь­ко подчеркивающий трагическую усталость. Расслабленные плечи опущены. Человек — чеченец, родом из Урус-Мартана, где не был уже два года. Не мог там быть — такая война получилась. Человек слишком часто озира­ется — как бездомный. Ему неуютно в жизни, несмотря на швейцара, богатую гостиницу и космополитичную Англию вокруг. Ищу прежние черты. Мир знает «седого» совсем другим — по фотографиям, обошедшим все эк­раны, страницы и агентства. Бравым, рьяным и пассио-нарным, в косынке цвета хаки, повязанной назад, все­гда рядом с Масхадовым... Человек-легенда — Ахмед За­каев. Бригадный генерал сил чеченского Сопротивления, сподвижник Дудаева и Масхадова, активный участник Хасавюртовского мирного процесса времен окончания первой чеченской войны, командир бригады особого назначения второй чеченской войны, раненный в марте 2000-го, вынесенный с поля боя через горы в другую страну и больше в Чечню не вернувшийся. Сегодня За­каев — спецпредставитель Аслана Масхадова за рубежом. Наша встреча несколько раз переносилась — из страны в страну. По законам конспирации — Закаев «подан» Рос­сией в Интерпол. И живет под чужим именем.

— Я вам подарки принес, — говорит он после «здрав­ствуйте» и показывает книжку и видеокассету.

— Спасибо.

Но Закаев оставляет меня с протянутой в простран­стве рукой. Он медленно переворачивает книжку листка­ми вниз и настойчиво трясет ее.

— Смотрите — ничего нет, — произносит он буднич­но, вроде так и надо. — Никакого белого порошка. Не бойтесь.

Я и не боюсь, но понимаю, что все-таки смотрю за его руками — мы оба сильно испорчены последней вой­ной. Хоть за спиной и Англия, мы ведем себя, как в России, где очень боятся чеченцев и чеченского терро­ризма, а чеченцы в ответ стараются сразу расставлять точки над «1» — прежде, чем их об этом попросят. Поэто­му Закаев и трясет книжку.

И не успокаивается на этом. Из кармана брюк он вы­таскивает брелок с ключами и надрывает пленку запеча­танной видеокассеты.

— Тут тоже — ничего.

— Ахмед, ну зачем уж так-то...

— Надо.

Говорит без улыбки и без злобы.

Виснет пауза.

— Вы когда были в Урус-Мартане? — спрашивает За­каев, и сквозь полуопущенные веки загнанного в угол человека, привыкшего постоянно следить, не следят ли за ним, блестит та влажность, что предваряет слезы. Это пока не интервью — это мы просто перекидываемся сло­вами. Урус-Мартан — родное село Закаева, самая доро­гая, по чеченской традиции, для него земля.

— Я?.. Дней десять назад. В конце апреля. Глаза Закаева по-прежнему пусты, но из них вытека­ет слеза. Надо что-то сказать...

— Показывали мне улицу, где ваш дом...

— Ну и?

— Знаете, разрушен...

— Не до конца... — Закаев оставляет себе шанс. Хотя мы оба знаем, что разрушен — до фундамента.

— Да, конечно. Не до конца.

Пора начинать интервью. Про войну, которая за на­шими плечами.

Интервью — длиною в войну. А может, и в жизнь. Уж точно — длиною в нашу судьбу.

Понять, о чем мы говорим, непросто, учитывая мас­совую провоенную и античеченскую промывку мозгов, устроенную в нашем государстве.

Понять можно только в одном случае: когда знаешь, что случилось на войне и вокруг войны...

 

 

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

ЖИЗНЬ НА ВОЙНЕ.

ОБЫКНОВЕННАЯ. ЧЕЧЕНСКАЯ

 

 

КАК ХОРОШО БЫТЬ ГЛУХИМ

 

 

Макка Джабраилова, жительница села Махкеты Веденского района Чечни, расска­зывает: «Как Путин по телевизору сказал: «Мочить в сортире!» — так на следующее утро у меня обстреляли туалет в огороде. Теперь у нас тайный, подземный туалет». Что думает о президенте своей страны 14-летний сын Макки?

 

 

Война началась тривиально: с бомбежек сел и городов. А значит, война началась с потоков беженцев. Тысячи лю­дей, подхватив детей и стариков, ринулись куда глаза гля­дят, прочь... Они шли повсюду и отовсюду, многокиломет­ровый «хвост» выстроился по главному шоссе Чечни, так называемой «федеральной трассе Ростов—Баку». Но и «хвост» бомбили.

 

 

Сентябрь 1999 года. Мы лежим на жухлой осенней тра­ве. Точнее, мы хотим на ней лежать — но большинству достается только пыльная чеченская земля. Это потому, что нас слишком много — сотни, и на всех хорошего не хватает.

Мы — это люди, которых настигла бомбежка. Мы ни в чем не провинились, просто шли по направлению к Ингушетии по бывшему шоссе, теперь распаханному и разъезженному бронемашинами.

За нашей спиной Грозный. Мы, сбившись в стадо, бежим от войны и боев. И когда наступает мгновение и ты должен плюхнуться носом в землю, приняв внутри­утробную позу, стараясь убрать под себя голову, коленки и даже локти, — вот тут-то и подкрадывается такое лжи­вое и липкое одиночество, и начинаешь думать: а что ты съеживаешься? что, собственно, спасаешь? эту свою жизнь, никому, кроме тебя, больше не нужную?..

Почему лживое? Потому что отлично знаешь — не­правда все это: дом полон родни, и она тебя ждет, и за тебя молится. А липкое, потому что физически-потное. Когда очень хочется жить, слишком много пота выделя­ется. Хотя некоторым везет: когда чувствуют смерть ря­дом, только волосы на голове встают проволокой...

И все-таки — одиночество... Где-где, а на смертном одре товарищей не сыщешь. Как только наверху, над твоей свернувшейся спиной, зависают пикирующие вер­толеты, земля становится похожей на упокойное ложе. Вот они — вертолеты. Очередной заход. Они спусти­лись так близко, что видны руки и лица пулеметчиков. Некоторые уверяют, даже глаза. Но это преувеличение от страха. Главное — их ноги, небрежно спущенные в от­крытые люки. Будто они не убивать прилетели, а решили охолонить их, натруженных, в прохладном воздушном потоке. Ноги большие и страшные, подметки тычутся чуть ли не в нас. Между ляжками зажаты дула. Страшно, но всем хочется посмотреть, кто же твой убийца. Кажется, они смеются над нами, над тем, как мы уморительно ползаем внизу — старые грузные тетки, молодые девуш­ки, дети. Нам даже слышен этот хохот, хотя это опять вранье — слишком шумно вокруг. Автоматные очереди высвистывают воздух вокруг наших тел, и в такт этим посвистам кто-то обязательно начинает выть. Убили? Ра­нили?..

                  Не двигайся. И головы не поднимай. Мой совет, — произносит мужчина рядом. Он как был, так и упал на землю в черном костюме, белой рубашке и черном же галстуке.

Сосед впадает в многоречивость. И спасибо ему: сей­час лучше переговариваться, чем молчать.

Мужчина по имени Ваха — чиновник-землеустрои­тель из Ачхой-Мартана, большого села неподалеку от Ин­гушетии. В воюющей Чечне все боятся всего, и сегодня утром Ваха вышел из дома, как обычно, в костюме, с папкой, чтобы не привлекать внимания — вроде бы на работу. А на самом деле решил бежать.

                  Всякий раз, — бормочет Ваха, потому что не бор­мотать нельзя, ведь наши губы уперты в землю, — вся­кий раз, когда налетают вертолеты, я беру в руки папку, достаю бумагу и делаю вид, что записываю. Мне кажет­ся, это очень помогает.

Люди, лежащие рядом, начинают тихо посмеиваться.

— Как может помочь бумага? Что ты такое говоришь? — шепеляво, отплевываясь пылью, громко шепчет крошеч­ный худющий дядечка, расположившийся слева.

— Пилоты видят, что работаю, что не террорист, — парирует землеустроитель.

.

— А если они подумают наоборот? Что ты записыва­ешь их бортовые номера? — отзывается женское тело впе­реди и очень осторожно чуть-чуть меняет положение. — Затекло... Когда же это кончится?

— Если подумают, тогда конец, — кто это говорит, не видно. Он сзади. И хорошо: речь жесткая и колкая, как топор, без всякого сожаления.

— Ладно тебе. Ты за свое, — обрывает «жесткого» ста­риковский голос. И обращается к Вахе: — Покажи свою папку, пожалуйста. Другим расскажу.

Тела, смолкнувшие при «жестком», опять хватаются за соломинку — кусочек вдруг подаренного веселья, для кого-то и последнего.

— Показывай-показывай...

— Все себе заведем...

— У русских папок не останется...

— Путин подумает, что это все чеченцы ходят по вой­не с папками? А должны бы с автоматами...

— И тогда федералам папки выдаст. Будет вся Чечня с папками...

— Ваха, дорогой, а какого цвета надо папку?

А вертолеты никак не уймутся, выписывая разворот за разворотом, и детский плач раздирает землю, усы­панную людьми, и пулеметные очереди, — ну хотя бы на минуту заткнулись! — и взрывы падающих мин квака­ют безостановочно, внося оттенок пошлости в наше пре­бывание на смертном одре. Этого только не хватало!

И все равно люди шутят.

— Воля Аллаха, — смиренно отбивается от публики Ваха. — Но! Что хотите говорите, а с папкой этой меня даже ни разу не ранило. Ни в первую войну, ни в эту. Всегда помогало.

— Так ты и в первую?.. С папкой?.. — покатывается кто-то со смеха — клочковатообразного и потому чрез­мерно нервного. — Тогда сейчас почему лежишь? Эй, парень! Встал бы!

Вахе надоело:

— Так ведь все лежат. Что же, я один встану? И пре­вращусь в мишень?

Но ведь с папкой... — Это уже тот самый старик, который обрывал «жесткого», больше, кстати, не про-

изнесшего ни слова. Старик смеется где-то сзади нас. Если вообще можно назвать смехом шевеление телом, улавливаемое нашими ушами, в такт сиплым выхарки­ваниям воздуха в землю. — Эх-ха-ха, парень! Не знаешь своего счастья: «им» может показаться, будто ты нас пе­ресчитываешь. И значит, ты на «их» стороне.

Теперь Ваха уже молчит — и правда, дурная обстано­вочка для шуток, все хорошо в меру. И начинает сдувать пыль с испачканных черных рукавов — дыханием отку­да-то из-под себя. Потому что это все, что он может в той позе эмбриона, которую нас заставили выбрать.

Ваха и его чудо-папка погибнут сутки спустя, подо­рвавшись на мине в полутора километрах от места, где мы сейчас лежим. Ваха шагнет на неопрятное неубран­ное поле той первой военной осени, на каких-нибудь пару метров в сторону от дороги. А мин было уже повсю­ду видимо-невидимо, и все поголовно, в том числе во­енные и боевики, — бродили по Чечне без карт минных полей... Русская рулетка.

Ваха шагнет в сторону не по надобности, а просто так, истомившись в ожидании: слишком длинной была очередь к блокпосту, на паспортный контроль, и почти вся состояла из «родственников» — тех, с кем вместе готовился умирать накануне, лежа на другом поле, — из нас, смешливых.

И погибший Ваха опять будет лежать на поле, но те­перь бесстрашно — вверх израненным лицом и раскинув руки так широко, как не бывает при жизни. Левую — влево метров на десять от разодравшегося в клочья чер­ного пиджака. Правую — поближе, шагах в пяти. А с но­гами Вахи вообще получится беда: они исчезнут, навер­ное, став пылью во время взрыва и улетев вместе с вет­ром. Эта же участь постигнет и папку с белыми чистыми листами бумаги. Которые спасают от вертолетов, а от мин, получилось, — нет.

Потом к Вахе осторожно подойдут два солдата с блок­поста, куда была длинная очередь. Один — крошечный и юный, будто пятнадцатилетний, в каске не по размеру и сапогах чужого номера. Второй — постарше и поосанис-тей, ладный, руки — в пятнистые брюки. Первый тихо

заплачет, размазав грязь по лицу и отвернувшись, не в силах смотреть. Второй даст ему подзатыльник, и тот тут же заткнется, как будильник, по которому ударили сверху, чтобы дал поспать утром. Чеченцы из очереди купят у лейтенанта этих солдат большой черный пласти­ковый мешок, «неприкосновенный запас» на случай «гру­за 200», соберут Вахины остатки и долго будут решать, куда везти. К матери, жене и детям — в лагерь в Ингуше­тию? Или в Ачхой-Мартан — в пустой дом? Победит разум: в Ачхой, конечно. Хоронить все равно там, на родовом кладбище. Так зачем тратить деньги, тащиться в Ингушетию? Въезд туда обернется немалыми взятка­ми... На блокпосту «Кавказ», на границе этой войны и остального мира, придется платить дважды — туда и об­ратно, причем за трупы в два или три раза больше, по настроению «старшого».

...Но пока у Вахи — еще целые сутки, он жив-здоров. И мы, продолжая лежать на поле под Гехами, не только надеемся удачно выбраться из-под вертолетов, но и чу­точку верим в наше скорое счастливое будущее — ведь еще самое начало войны, первые числа октября 99-го, и мерещится нам, что бои предстоят не такие уж и долгие, и беженцы вскоре вернутся по домам, и вытерпеть нам только этот день, а потом все само собой и наладится.

И Ваха, осмелев в какой-то момент, — ведь когда опасность слишком долгая, все притупляется и надоеда­ет — так вот, плюнув на вертолеты, Ваха вдруг перево­рачивается на бок. И этак нормально, по-людски, без земли во рту, начинает рассказывать о своей семье. О шестерых детях, которые неделю назад ушли из Ачхоя в Ингушетию вместе с его матерью, женой и двумя неза­мужними сестрами. Вот к ним он и пробирается.

В сторонке бомбят Гехи. Увлеченно, неистово, как, наверное, Кенигсберг во Вторую мировую. И Ваха снова сворачивается.

Там беженцев из Грозного скопилось — ужас... — говорит он, сбиваясь с семейной темы, захваченный рит­мом этого нарастающего иррационального бомбомета­ния своих по своим. — Тысячи беженцев, наверное. В пре­дыдущую бомбежку, на той неделе, больницу разруши-

ли, раненых и больных позабирали... Куда сейчас новых раненых денут?

Женщины тихо воют, цыкая на детей, чтобы не вы­ли — будто дети не такие же люди, как они. Хлюпающие звуки, издаваемые орудиями уничтожения, облепляют нас со всех сторон, не давая передышки мозгу. И хотя с момента начала вертолетной атаки прошло каких-то пол­часа, они уже давно показались половиной суток, вме­стивших воспоминания о большей части твоей жизни. Люди постепенно теряют самообладание, слышны кри­ки сумасшествия, мужчины плачут. Но не все. Среди нас — подростки, лет по 13—14. Они возбужденно и ра­достно обсуждают, какое же это оружие применяется в данный момент. И демонстрируют основательные зна­ния вопроса — как иначе? Вся их сознательная жизнь прошла в изучении современного оружейного словаря: войне в Чечне почти десять лет.

Между подростками и нами тихо ползает маленький мальчик, наверное, шестилетний. Он худенький и груст­ный. Мальчик не плачет, не кричит, не хватается за мать, он задумчиво оглядывается вокруг и произносит: «Как хорошо быть глухим...» С интонациями простыми, спо­койными и даже бытовыми. Как если бы это было: «Как хорошо сыграть в мяч...»

Тут-то нас всех и настигает «Град» — самое страш­ное, чем на этой войне насилуют слух и жизнь человека. «Град» — реактивная «Катюша» конца двадцатого века. «Градовый» залп долго свистит, шипит и вертится. Одна­ко если ты его уже слышишь, значит, мимо, и смерть хоть и ходила близко, но сейчас выбрала другого. И ты смеешься... «Град» превращает и тебя в бесчеловечную тварь, научившуюся радоваться чужому горю.

Черту подводит мальчик, уютно, вопреки обстоятель­ствам, примостив голову на кочку травяного кустика, как на подушку:

— Глухие ничего этого не слышат. И поэтому не бо­ятся.

Ваха тихо подтягивает его к себе, обнимает и тянет конфету из кармана своего черного пиджака.

— Как тебя зовут? — Ваха тихо плачет.

— Шарпудцин, — отвечает мальчик, удивленно на­блюдая слезы взрослого мужчины.

— А еще лучше было бы сейчас, Шарпудцин, стать слепым, немым и глупым. — Глаза Вахи высохли под взглядом мальчика. — Но мы не такие. И мы все равно должны выжить.

Минут через пять вертолеты улетают. И «Град» мол­чит. Налету конец. Люди начинают разом подниматься, отряхиваться и кое-кто славить Аллаха. Поле оживает. Женщины бегут искать машины для раненых. Мужчины сносят убитых в одно место.

...Пройдет ночь и день, и мальчик Шарпуддин, по­дойдя к взрослым мужчинам, собирающим Ваху в чер­ный мешок, станет молча им помогать. На него цыкнут сурово, как на собаку — ради него же самого, — но поможет мать. Она скажет, что ее сын был последним ребенком, которого Ваха приласкал в своей жизни. И тогда Шарпуддина допустят.

 

 

 

ЛАГПУНКТ «ЧИРИ-ЮРТ»

 

 

 

Чири-Юрт — очень большое чеченское село, когда-то, при советской власти, промышленное, с крупным цемент­ным заводом, многотысячным населением, работавшим на этом заводе, домами культуры, больницами, школами, би­блиотеками, развитой инфраструктурой и высоким про­центом образованных людей. Однако цивилизации склонны умирать, и удобное для промышленного развития географи­ческое положение Чири-Юрта с приходом эпохи «страте­гических высот» и «командных пунктов» предопределило его трагедию времен второй чеченской войны: завод теперь вдрызг разрушен, работы у людей никакой, инфраструкту­ра в тотальном упадке, все образованные уехали куда гла­за глядят... Зато население Чири-Юрта увеличилось в не­сколько раз. Все дело в том, что Чири-Юрт расположен на выходе из Аргунского ущелья, или «Волчьих ворот», как называют это место федералы. До Аргунского ущелья и Чири-Юрта, если ехать из Грозного, который в двадцати двух километрах отсюда — равнина с нефтеперегонкой и нефтедобычей, в контроле над которой заинтересованы и федералы, и боевики. После Чири-Юрта и Аргунского уще­лья — горы Ножай-Юртовского, Веденского и Шатойско-го районов — вотчин отрядов Басаева и Хаттаба. Именно через эти места летом 1999 года на Дагестан шли отряды Басаева и Хаттаба, с чего, собственно, и началась вторая чеченская война. Сюда они и возвращались, отчего люди, живущие здесь, изучали современную политграмоту не по телевизионным новостям, а непосредственно на собствен­ной шкуре.

 

Тогда, в 99-м, люди увидели, как совершается гигант­ская по последствиям провокация и чудовищное предатель­ство: боевики Басаева и Хаттаба возвращались из Даге­стана в Чечню в сопровождении федеральной авиации, и никто их не трогал, зато когда они скрылись в горных лесах, сразу начались интенсивные бомбежки сел, через ко­торые они прошествовали на свои базы. В результате Дуба-Юрт — еще одно многотысячное село неподалеку от Чири-Юрта, но глубже в предгорьях, — оказалось разрушено на 98 процентов, и большая часть его жителей, лишившись крыши над головой, ушла в «наш» Чири-Юрт...

 

Здесь же, на пятачке между Чири-Юртом и Дуба-Юртом, совсем не случайно произошли события, ставшие истоком и пер­вопричиной многих других принципиальных для всей осталь­ной России трагических коллизий. В феврале 2000 года тут шли ожесточенные бои за те самые «Волчьи воро­та». С федеральной стороны, среди прочих, их вел танко­вый полк под командованием Юрия Буданова — считав­шийся одним из лучших подразделений российских Воору­женных сил. Того самого Буданова, полковника с двумя орденами Мужества на груди, история которого стала более чем показательной, продемонстрировав «новое лицо России» — промилитаристской и неосоветской России Путина, где цель опять вовсю оправдывает средства. Напомню: именно на поле между Чири-Юртом и Дуба-Юртом в феврале 2000-го Буданов потерял убитыми не­сколько своих офицеров, в числе которых был и его лучший друг майор Размахнин. Именно здесь Буданов дал себе клятву во что бы то ни стало отомстить тем снайперам, кото­рые уничтожили его боевых товарищей. Именно отсюда, в конце февраля 2000-го, из боев, его полк перебазировали на 80 километров вглубь Чечни, на окраину селения Танги- Чу (известного теперь всему миру в связи с проблемой так называемых «военных преступлений федеральных военно­служащих в Чечне»), где 26 марта 2000 года, в ночь после выборов Путина президентом России, полковник напился и, решив, что настал час расплаты за те бои у «Волчьих ворот», похитил, изнасиловал и задушил 18-летнюю че­ченскую девушку Эльзу Кунгаеву, которую он посчитал той самой во всем виноватой «снайпершей», на основании чего и был впоследствии оправдан как российским обще­ственным мнением, так и российской судебно-государ-ственной машиной, признавшей, что раз полковник совер­шил «социально мотивированное», то, значит, и «правиль­ное» убийство.

Впрочем, к Буданову я еще вернусь, — это било продол­жение войны, вдрызг перепахавшей всю нашу жизнь... А пока вернемся в Чири-Юрт. В жаркое, почти 50-градус­ное мучительное лето на исходе первого года второй чечен­ской войны. В толпу людей, согнанных полком Буданова с насиженных мест и превращенных в изгоев. Бесправных, униженных, голодных, грязных.

 

Хазимат

 

Вот и случилось: впервые не в кино увидела опухшую от голода бабушку, и никто теперь не сотрет эту картину из моей памяти. Это произошло почти год спустя после начала войны, в самом центре Чири-Юрта, среди пере­насыщенной людской массы, в бывшей школе № 3, во­семь месяцев назад спешно, по мере приближающихся бомбежек, прекратившей учебный процесс и превращен­ной в один из пяти беженских лагерей, существующих теперь только в этом населенном пункте.

Гравюра, как известно, пишется в один цвет. Такова и Хазимат Гамбиева: высохшая статичная старуха-беженка с раздутыми суставами, со вздутым животом — она вся будто выписана черным по пергаменту, без полутонов. Черный рисунок морщин на коже неестественного тона. Обтянутый нос — еще одна линия черноты. Темные об­воды обострившихся скул — тоже. Шея, как под верев­ку... Блокада Ленинграда в Миллениум. И опять — в Ев­ропе, которой сейчас куда больше дела до пышных тор­жеств в честь наступления нового века, чем до Чечни — одной из европейских территорий.

Хазимат очень больна. И в общем-то никакая не ста­руха. Ее младшей дочке только 13 лет, а самой — 51. Бо­лезнь же, превратившая Хазимат в гравюру наяву, назы­вается просто — дистрофия. Хронический голод.

Все, что перепадает семье Гамбиевых из 11 человек, самоотверженная Хазимат, мама и бабушка, отдает де­тям и внукам. Яблоки — четырем маленьким внукам, потому что от голода и холода у них открылся туберкулез. Муку на лепешки — дочкам-невестам.

Сначала, когда только прибежали в Чири-Юрт, день­ги у Гамбиевых были: девочки по очереди носили на ба­зар свои сережки. Какое-то время семья держалась и на том, что старший сын Хазимат продал маленький теле­визор — единственную вещь, спасенную Гамбиевыми из своего сгоревшего дома. Но с продажей телевизора день­ги кончились.

— На что вы надеетесь дальше? — спрашиваю.

— Не надеюсь ни на что. День выжили, и слава Алла­ху, — отвечает Хазимат, держа правую руку у шеи, будто помогая себе продышаться. — Никакой помощи ниотку­да. Умираем потихоньку в нашем загончике. Мой стар­ший сын еле двигается — есть нечего. Моя младшая в голодный обморок вчера упала. А лагерные соседи сдела­ли вид, что не поняли, почему обморок... Хотя в этот день у них был хлеб и чай — я чувствовала запах... Люди одичали.

К исходу первого года войны один из главных ее ре­зультатов скрывать дальше невозможно. Под свирепству­ющим напором столь отчаянного голода и беспросветно­го туберкулеза, подобных которым не было даже минув­шей зимой в гигантских переселенческих анклавах Ингу­шетии, чеченцы стремительно утрачивают дух своего народа. Если еще зимой большинство беженцев твердо и зло кидали тебе в лицо: «Мы и это от вас переживем! Сколько бы вы на нас не давили! Потому что мы — вме­сте, и мы — сила». Теперь же в ходу совсем другие тексты. Где-нибудь в лагерном закоулке тебя кто-то обязательно хватает за руку, и ты слышишь тихое и подавленное: «Мы этого уже не вынесем. Мы — волки. Друг для друга тоже».

Дух народа не пережил учиненного над ним погрома и унижения. И именно поэтому — в лагерях, несмотря на лето, «блокадники»-2000. Опухшие от голода.

 

Симптом  <<Г-4>>

 

На заднем дворе бывшего Шалинского пищекомби-ната (райцентр Шали — в тридцати километрах от Чири-Юрта) жестоко дерутся и исступленно костерят друг друга сотни людей. Они пришли сюда с самого раннего утра,

чтобы в обмен на «Г-4» — специальный росчерк в доку­ментах, свидетельствующий о том, что они — бездомные беженцы в пределах своей земли, — получить на каж­дую еще живую душу по три банки сгущенки и одну — тушенки.

«Г-4» — так тут официально называется гуманитар­ная помощь от имени российского правительства по­страдавшим от «антитеррористической операции».

Сейчас дают «Г-4», то есть четвертый номер — зна­чит, за год войны было четыре таких раздачи. В каждой порции — «трехдневка», запас еды на трое суток из рас­чета по 15 рублей в день. «Г-3» — третья раздача, имела место пару месяцев назад. Точно такие же порции в бли­жайшие дни привезут и чири-юртовским беженцам, се­мье Хазимат Гамбиевой... Под вопли из Кремля, что «бе­женцы обеспечены самым необходимым»... И гуманитар­ной катастрофы в связи с «антитеррористической опера­цией на Северном Кавказе», «конечно, нет»... Я стою на заднем дворе Шалинского пищекомбината среди оголо­давшей толпы, рвущейся к заветным контейнерам, и вспоминаю холеную внешность Сергея Ястржембского, президентского помощника и главного провозвестника отсутствия «гуманитарной катастрофы».

Айшат Джунаидова, руководитель миграционной служ­бы Шалинского района (здесь стоит на учете почти 60 тысяч беженцев), говорит так:

— Вы там доведите в Москве до сведения, что на эту государственную подачку выжить нельзя. Ни при каких условиях. Многие наши беженцы фактически приговоре­ны к голодной смерти.

Я, конечно, обещаю «довести». Но очень тихо обе­щаю. Даже совсем почти не обещаю, а просто так, ки­ваю, что-то пришепетывая... И ничего не объясняю — ну как можно сказать приговоренному что: во-первых, мои объяснения Кремлю до полнейшего фонаря, во-вто­рых, ситуация в Москве с идущей на Кавказе войной такая запутанная, и никто почти ничего не знает, пото­му что не хочет знать, в-третьих, даже близкие друзья не верят моим рассказам после командировок в Чечню, и я перестала что-либо объяснять, сижу да молчу в компа­ниях, когда приглашают, в-четвертых и в-главных, да-

леко не всегда даже в моей газете, оппозиционной к нынешней «линии партии и правительства» — в том, что касается войны в Чечне, ждут моих репортажей из Чеч­ни и хотят их публиковать, а публикуя, иногда вырезают самые «жесткие» куски, мотивируя желанием не эпати­ровать публику, и внутриредакционная полемика на этот счет остра, как никогда, и приходится очень туго...

Но я молчу об этом. По одной простой причине: для людей вокруг, так много переживших и переживающих, я — первый гражданский человек оттуда, из другого, не-военного мира. Никакие журналисты сюда не ездят. Сказать о том, что творится, — некому...

Чтобы сказать про голодную смерть, Айшат перекри­кивает вопли женщин, забывших себя от голода и с ос­корблениями выдирающих друг у друга «трехдневку». Вижу, как в толпе одни плюют в других. Это туберкулез­ники. От бездонной своей озлобленности на мир они стре­мятся заразить тех, кто еще не кашляет кровью, или на­деются, что здоровые в страхе отпрянут в сторону и про­пустят к ящикам с банками.

Вокруг грузовиков с «Г-4» — кордон солдат. С автома­тами наперевес они пытаются навести хоть какой-то по­рядок среди измученных людей. Но и на их лицах — стран­ное выражение. Не сочувствие, но и не тупая жестокость. Скорее, ступор от того, в какой «войне» приходится уча­ствовать — против толпы голодных. Потом, месяц за ме­сяцем, я увижу это очень много раз: большинство сол­датских лиц на второй чеченской войне будут именно такими.

А другая голодная толпа тем временем штурмует за­пертые железные ворота пищекомбината. Они не подда­ются, и тогда гнев выливается вовнутрь. Люди вопят друг Другу несусветное — как зарежут, вздернут, что отрубят и кому швырнут на съедение...

Но за что «вздернут» да «отрубят»? Да только за то, что тот, кто оказался чуть впереди, съест свою тушенку на полчаса раньше... Полная потерянность человеческих чувств. Сердечная разобщенность. Невозможно не заме­тить, насколько здесь оказался разрушенным исконно чеченский менталитет — люди растоптаны и развраще­ны войной и голодом. Видя их и общаясь с ними, совсем

не находишь той легендарной стойкости народа, как за­лога особой его выживаемости на исторических извили­стых перекрестках. На горизонте — никаких чеченских бизнесменов, не самых бедных людей на свете, стремя­щихся отдать несчастным соплеменникам десятую часть своего богатства. И бедные чеченцы — а в лагерях оста­лись именно они — наедине со своей нищетой и бес­просветностью, а также с Г-1, Г-2, Г-3, Г-4...

Монолитная нация, встающая горой за «своего» только потому, что он «свой», — превратилась в миф?

За спинами вопящих под шалинским забором лю­дей — пустота. Там нет ни республики, ни власти. Ни чеченской, ни российской. Там — суррогат республики и власти. И суррогат страны. И суррогат народа?

Как это могло случиться? На глазах у всего мира. Под «присмотром» международных наблюдателей. Красного Креста. Врачей без границ. Врачей мира. Армий спасения. Правозащитников — своих и иностранных. При наличии даже путинского президентского спецуполномоченного по соблюдению прав человека в зоне проведения «анти­террористической операции». Парламентариев любой ори­ентации. Международных конвенций на все случаи жиз­ни и смерти.

Входишь в бывшее общежитие бывшего цементного завода в Чири-Юрте, которое теперь превратилось в ла­герное поселение, и тут же начинается вой. Именно вой, а не крик, не шум, не возгласы, не митинг. Полузвериный протяжно-однотонный звук, символизирующий крайнюю степень отчаяния. Это люди, узнав, что ты журналист, цепляются за твою одежду, руки, ноги, будто ты вол­шебник и от тебя зависит что-то принципиальное, вроде многотонного грузовика с мукой, которого обязательно хватит на всех, желающих выжить.

Кто виноват в этом национальном позоре? Ты не мо­жешь не думать об этом, потому что ты тоже человек и твоему сознанию тоже нужна опора в виде виноватого... Конечно, вина № 1 — на президенте и правительстве, ведущем войну и не желающем помнить, что неизбеж­ным ее итогом являются толпы голодных, больных и без­домных людей.

А вина № 2? Тут все наоборот: невероятное преврати­лось в очевидное. Осенью 99-го и зимой 2000-го, несмот­ря на тяжелейшие бои, рядом с самыми бедными и за­битыми всегда находился добрый сосед. К лету все изме­нилось — те люди, которые в начале войны стоически помогали друг другу не умереть и видели смысл каждого наступающего дня в том, чтобы разломить хлеб с ближ­ним, которому хуже, чем тебе, — теперь поменяли свои принципы. «Гравюра» Хазимат Гамбиева, страдающая хро­ническим голодом, рассказывала страшные вещи об их лагерной жизни в Чири-Юрте, о том, как по вечерам под ногами хрустят использованные наркоманами шпри­цы, о размахе воровства и мародерства, к примеру, ку­хонной утвари, и без того принесенной большинством с помоек, о растущем в геометрической прогрессии числе чеченок-проституток, обслуживающих воинские части, о том, как беженские семьи продают в рабство своих подростков и тем выживают. Те из чири-юртовцев, кто брал зимой лагерных детей в свои дома подкормить — сейчас отказывают даже грудным младенцам и беремен-ным-кормящим. Кто в первые месяцы исхода сочувство­вал ни в чем не провинившимся беженцам — теперь озлобился и считает их лишними ртами...

Так Чири-Юрт, еще совсем недавно, до войны, кра­сивый уютный поселок в кавказских предгорьях, гор­дость сельчан и всего Шалинского района — постепен­но превратился в холодный и неприятный населенный пункт, продуваемый обстрелами. Где ключевое слово — пункт. Пункт сна и приема пищи тысяч бездомных. Пункт круглосуточной боли... Всего, что угодно, но толь­ко не место, где живут.

Мы не можем принять всех, кто к нам пришел, — как требуют наши законы. Не в состоянии, — говорит руководитель миграционной службы Чири-Юрта Адам Шахгириев. — Мы задыхаемся. Это — трагедия для наше­го поселка, когда на пять тысяч своих — одиннадцать тысяч перемещенных лиц. К нам ведь спустился весь Дуба-К)рт — шесть тысяч!.. И все в тяжелейшем моральном состоянии. Этих людей трудно терпеть. Они все сума­сшедшие.

 

 

 

Смерть под взглядами

 

 

Между Чири-Юртом и Дуба-Юртом, селениями-со­седями, — три километра. Если выйти на окраину Чири-Юрта, весь Дуба-Юрт будет перед тобой. Вечерами так все и происходит: за последними чири-юртовскими до-мами обычно стоят женщины, будто ждут мужчин с да­лекой и долгой войны, и смотрят туда — на то, что    | осталось от их домов. Большинство громко причитает,    | как по покойнику. Когда Хазимат Гамбиева бывает не    • так слаба, как обычно, она — одна из них.

Дуба-Юрт похож на огромное огородное пугало. Не­живой, драный, изрешеченный «градом», в прожжен-    \ ных дырах от артиллерийских снарядов. Кое-где — при-    ,! знаки возвращения людей, завешенные одеялами окон­ные проемы. Но их очень мало, потому что мало этих проемов. Но что дома? Даже горы над Дуба-Юртом те­перь общипанные, как облезлые дворовые псы. В ли­шаях — в глубоких, до их горных «костей», до самых мезозойских меловых скелетов, проплешинах на местах глубинных бомбовых ударов.

Такие же и дуба-юртовцы. Потерянное племя, не ве­дающее, как восстановить то, что разгромлено и выжже­но на 98 процентов. Они то и дело вспоминают, как му­чительно умирало село, через которое, сменяя друг дру­га, проходили и «белые», и «красные»: и войска, не­сколько месяцев подряд бравшие Аргунское ущелье, и отряды боевиков, уходившие с равнин, возвращавшие­ся и вновь уходившие... И кошмарный по интенсивно­сти, тотальный артобстрел 31 декабря 1999 года. Это ког­да вся планета веселилась до упаду, встречая Миллени-ум. И последующие за этим беспрерывные двухмесячные артобстрелы.

Люди, маленькими группками, спасались бегством из Дуба-Юрта в Чири-Юрт постоянно, потихоньку. Но когда на южной окраине Дуба-Юрта боевики заняли позиции и стали окапываться, а бессмысленные (потому что не попадали) бомбежки их позиций с воздуха пре-

вратились в быт, 27 января 2000 года первая группа и 5—6 февраля вторая, самая выдержанная — все жители села, спасая свои жизни, вышли из Дуба-Юрта. Летели бомбы, метался «град», а они, без всякого «коридора», топали длинной чередой в сторону Чири-Юрта... Одни в череде падали, убитые, другие их поднимали и уносили с собой, чтобы похоронить в Чири-Юрте — все равно шли...

Дуба-юртовцы хотели поблизости переждать, пока за­кончатся бои, и тут же вернуться. Однако война не про­сто отбросила эту идею прочь — она ее «творчески» пе­реработала. И беженцам была предложена мучительней­шая из пыток — ежедневное созерцание кладбища соб­ственных судеб. С 6 февраля в Дуба-Юрте уже не было ни одного жителя, и тогда федералы стали жечь дома — те, которые уцелели при бомбежках. Зачем? Из чувства мес­ти, их переполнявшего. От горечи за убитых товарищей. И дуба-юртовцы, стоя на чири-юртовской окраине, смот­рели, как это происходит...

«Я была одна из них, — говорит Раиса Амтаева, мать двух детей-подростков, мальчика Ислама и девочки Ла­рисы, онемевших во время февральского бегства из-под бомбежек. — Мы бессильно созерцали, как уничтожали наши судьбы. Мы стояли и смотрели: «Вот ваша сторона улицы загорелась, вот — наша...» Это был конец всему. Самые страшные дни моей жизни. От прошлого у меня не осталось ни одной фотографии».

Уничтожение Дуба-Юрта повергло в шок даже бой­цов той армейской части, которую оставили в нем стоять после этого пожарного погрома. Заместитель командира в/ч 69771 подполковник СЛаричев, увидев место своей новой дислокации и осознав, что именно он теперь будет «глаза в глаза» с обезумевшим от горя населением, по­шел на совершенно неординарный для федералов шаг — вместе с главой сельской администрации В.Яхъяевым и представителем МЧС России полковником Ю.Войченко составил акт «осмотра села Дуба-Юрт». Там значится, что «проходящие через село колонны военной техники и находящийся в них личный состав систематически гра­бят и поджигают дома мирных жителей...» Под этим бес­прецедентным для нынешней войны протоколом — пе­чать в/ч 69771.

Но не помогло. Никто из военных прокуроров, наве­дывавшихся в Дуба-Юрт «для проверки изложенных фак­тов», не заговорил о главном — о компенсациях сельча­нам за армейское мародерство. И не потребовал суда над мародерами. Потому что русские «герои» в Чечне — вне подозрений... Такая традиция сложилась на этой войне в поддержку другой, давней, которая состоит в следую­щем: мы — страна, не переносящая таких знаков препи­нания, как «точки». Поэтому у нас никогда не получает­ся «завершенки». И в делах — вечная беременность, а посему беспросветность. Дуба-юртовцы очень хорошо понимают, что никакого конца не будет, и надеяться не на кого, но и сами они — бессильны: безденежье, не на что вновь отстроиться... В Чири-Юрте остались только бедные, все более-менее финансово состоятельные дав­но уехали из Чечни. В этом еще одна причина, почему собравшийся в Чири-Юрте народ настолько сдал мораль­но. Ну куда теперь идти Раисе — матери немых подрост­ков-инвалидов? А изголодавшейся Хазимат? На что на­деяться? Где сажать тот огород, которым хотя бы следу­ющей зимой прокормиться?

Очень трудно оставаться людьми, когда все превра­щено в пепел, включая судьбу, когда ты знаешь, что бандиты, из-за которых все начиналось, все равно опять ушли в горы. А солдат, в гневе на весь чеченский народ обливавший соляркой дом Хазимат, санитарки детской поликлиники с двадцатилетним стажем, — просто-на­просто упустил этих боевиков.

 

Послесловие два года спустя

 

Дуба-Юрт сегодня — все те же руины, затянутые те­пличной пленкой. Под нею живет часть людей, вернув­шихся из Чири-Юрта. Другая, большая, так и осталась наверху — в поселке бывшего цементного завода.

История Чири-Юрта, поневоле приютившего Дуба-Юрт, — типичная в нынешней Чечне. Ее последствия — чем дальше, тем существеннее. Бродя из одного военно­го месяца в другой по чеченским селам и городкам, я

встречала все больше людей, которые, как и чири-юр-товские беженцы, подчиняются лишь одному закону: биологическому закону выживания. Война прошлась не только по чеченской земле — она выскоблила души лю­дей. Прогнав сотни тысяч прочь из домов, в лагеря, в поле, вообще неизвестно куда, — она заставила их при­нять новые законы жизни — лагерные. Убийственная ра­зобщенность — при кажущейся сплоченности. Стукаче-ство на каждом шагу. С единственной целью: я должен выжить, неважно, что сгинут другие. Народ может зака­зывать по себе тризну, когда это становится очевидным.

 

 

МАХКЕТИНСКИЙ КОНЦЛАГЕРЬ С КОММЕРЧЕСКИМ УКЛОНОМ

 

 

Мне принесли коллективное письмо 90 семей, прожива­ющих в нескольких селениях Веденского района — Махкеты, Тоезени, Сельментаузен, Хоттуни. Несколько сотен человек умоляли содействовать их скорейшему перевозу за пределы Чечни. Причины: постоянный голод, нестерпимый холод, отсутствие врачей, какой-либо связи с миром. И осо­бой статьей — жестокие карательные акции, совершае­мые военнослужащими, расквартированными на окраине селения Хоттуни. Факты казались фантастичными. Ко­мандировка началась 18 февраля 2001 года.

Десятки жутких рассказов, измученные лица людей, ис­пытавших на себе пытки и изощренные измывательства военных, когда от ужаса того, что тебе надо записывать останавливается рука, фиксирующая всё в блокноте.. И вдруг — те же самые рассказы, но только уже с тобой. Ожившие картинки в доказательство услышанного. И это уже тебе орут: «Стоять! Вперед!» И фээсбэшник в сопливом возрасте старшего лейтенанта уже тебе — а не твоему недавнему рассказчику, — улыбаясь гадливым ртом своь профессиональных предков из 37-го года, шепчет:

«Боевичка... Ты пришла от Басаева... Расстрелять тебя мало... Слишком много моргаешь, значит, врёшь...»

 

Картинка первая: пытки током

Розита из селения Товзени еле шевелит губами. Глаза ее, как бы преодолев естественное предназначение, ос­тановились и глядят куда-то внутрь. Розите пока трудно ходить — болят ноги и почки. Месяц назад Розите пришлось пройти через фильтрационный лагерь — она так это называет. За то, что «приютила в доме боевиков». Именно так ей кричали военные.

Розите уже немало лет. У нее много детей и несколько внуков. Младшая, трехлетняя, ранее не говорившая по-русски, но видевшая, как волокли по полу ее бабушку, теперь постоянно кричит: «Ложись! На пол!» Розиту за­брали из дома на рассвете, когда все спали, окружив дом и не дав толком собраться. И бросили в яму на тер­ритории военной части.

— Толкали? Пинали?

— Да, как обычно у нас.

Поджав ноги, Розита просидела в яме на земляном полу 12 суток. Солдат, который охранял яму, как-то но­чью сжалился — бросил кусок паласа.

— Я подложила под себя. Солдат — он же человек, — шевелит губами Розита.

«Ее» яма была неглубокая. Метр двадцать, не больше. Без крыши, но распрямиться невозможно: сверху поло­жены бревна. Так что 12 суток — на корточках или сидя на том паласе. И это зимой! За все это время Розите так и не предъявили никакого обвинения, хотя трижды води­ли на допросы. Молодые офицеры, годящиеся ей в сы­новья и представившиеся сотрудниками ФСБ, надевали Розите «детские варежки на резинке»: на пальцы одной руки — один конец оголенных проводов, на пальцы дру­гой — их другой конец. А сами провода перекинуты через шею, сзади.

— Да, я очень кричала, когда ток пускали. Но все остальное вытерпела молча. Боялась еще больше их раз­дразнить.

Фээсбэшники приговаривали: «Плохо танцуешь. Под­бавить надо», — именуя «танцами» конвульсии Розити-ного тела. И подбавляли.

— А что они хотели?

— Они ничего не спрашивали.

Тем временем родственники Розиты через посредни­ков получили от тех же офицеров задание: искать деньги на выкуп. Им объяснили: надо спешить — Розита плохо переносит яму, может не выдержать. Сначала военные

запросили сумму, о которой сельчане (деньги на выкуп тут теперь принято собирать всем миром) сказали так: даже если продать все село, все равно не расплатиться. Военные, на удивление, оказались сговорчивыми и сни­зили сумму в десяток раз. Деньги привезли, и Розита, еле переставляя ноги, грязная и немытая, вышла на сво­боду, к полковому КПП. И упала на руки детям.

Самое время подвести промежуточную черту: на тер­ритории военной части, расположенной на окраине се­ления Хоттуни Веденского района, где дислоцируются 45-й воздушно-десантный и 119-й парашютно-десант­ный полки Министерства обороны, а также подразделе­ния МВД, Минюста и ФСБ, существует концентрационный лагерь. С коммерческим уклоном.

Картинка вторая: воспитатель хрюшек

 

Командир 45-го полка Алексей Романов — очень интересный и волевой человек. Полковник прошел Афга-нистан и «первую» Чечню. Как большинство офицеров, воюющих на «второй», он костерит войну, думает вслух о своих детях, вечно растущих безотцовщиной, и готов закончить «вторую чеченскую» сразу — она ему надоела нешуточно. Ну а пока, в конце февраля 2001 года, нака­нуне Дня защитника Отечества, мы гуляем по полку. Ко­мандир показывает столовую — вполне симпатичную для полевых условий. Ведет на склад, забитый тушенкой и всякой прочей снедью, что, по его мнению, полностью исключает стремление вверенных ему военнослужащих воровать у жителей скот.

Так и добираемся до главного — командир показывает ямы, куда после «зачисток» швыряют чеченцев. Пол­ковник заботлив: он придерживает под локоток, чтобы я не свалилась по грязи на шестиметровую глубину. Яма выглядит точно так, как ее описывали многочисленные сидевшие в ней люди. Примерно три на три метра, в неразличимую преисподнюю вьется веревка — по ней положено выбираться на допросы. Несмотря на мороз, от ямы несет специфически. Тут так заведено: чеченцы должны оправляться себе под ноги. И продолжать круг­лосуточно стоять на той же земле. Хочешь — сидеть.

Полковник рассказывает удивительные вещи: как-то прилетел в полк на проверку сам командующий группи­ровкой генерал Баранов, увидел стоявших на поле за­держанных чеченцев и приказал держать их в ямах, пер­воначально вырытых под бытовой мусор. С тех пор так и повелось. Ему очень неловко за все происходящее:

— Но мы туда только боевиков сажаем.

— А зачем тогда выпускаете? Если боевики? Полковник выдавливает:

— Ты же сама все понимаешь... Я лично не понимаю.

 

 

Картинка третья: ожидание ареста

 

Крепкий 50-летний горец Ваха из селения Товзени — сейчас общественник, а ранее работал в органах госбе­зопасности и также учителем местной школы. Теперь он на добровольных началах собирает сведения о зверствах российских войск и поэтому ждет ареста и своей «ямы» каждую ночь.

Ваха знает ответ на вопрос, не полученный у полков­ника. И рассказывает любопытнейшие истории о крат­ковременном пребывании в их селе Басаева с его брига­дой. Как все жители тогда надеялись, что Басаева нако­нец-то обязательно арестуют. Басаев был истощен, как и все его бойцы, и надо было только захотеть... Но вой­ска, до того стоявшие плотным кольцом вокруг села, неожиданно отвели прочь — ровно на время пребыва­ния Басаева.

И он ушел. Хотите — верьте, хотите — нет... Но зато, как только бандиты ушли дальше в горы, военные стали хватать и истязать тех сельчан, которые не имели ника­кого отношения к бандформированиям, оставляя на сво­боде тех, кто действительно замешан в крови... В селе-то ведь всё про всех знают.

 

Картинка четвертая: красивые попки

 

Иса живет в Сельментаузене. В начале февраля он так­же попал в концлагерь на окраине Хоттуни. Об его тело тушили сигареты, ему рвали ногти, его били по почкам наполненными водой бутылками из-под пепси. Потом скинули в яму, именуемую «ванной». Она была заполне­на водой (зима, между прочим), и вслед сбрасываемым туда чеченцам швыряли дымовые шашки.

Их было шестеро в яме. Не всем удалось выжить. Офицеры в младших чинах, проводившие коллектив­ные допросы, говорили чеченцам, что у них красивые попки, и насиловали их. При этом добавляли, что это потому, что «ваши бабы с нами не хотят». Выжившие чеченцы сейчас говорят, что мстить за «красивые поп­ки» — дело всей их оставшейся жизни.

Иса тоже так и не оправился от шока — это заметно. Как и Розиту, его отпустили за выкуп, который собирал весь Сельментаузен. Но сначала вволю поиздевались еще и над родственниками, собравшимися у КПП полка в надежде выяснить судьбу своих, уведенных в яму.

Конвейер мародерства и рэкета под маркой «выяв­ления бандитов» — в Чечне бесперебойный. И значит, пора подводить следующую промежуточную черту: вто­рая война лишь поменяла исполнителей творимых тут преступлений. То, против чего была объявлена «анти­террористическая операция», — оголтелое заложниче-ство, рабство и выкупы за живой товар — все это теперь делают нынешние хозяева положения, военные, силой оружия, физического и психического насилия. Мы си­дим в единственной крохотной комнатке Исы, где только нары и печка — семья очень бедная. Четырехлетняя доч­ка Исы с ужасом, не отрываясь, смотрит на меня. Жена Исы объясняет:

— Она видит, что вы — не наша, той же масти, как те, которые при ней били отца. И увели его.

 

Картинка пятая: проверено на себе

 

Прошло всего две минуты после того, как мы расста­лись с командиром 45-го десантного полка, и меня задержали.

Сначала больше часа велели стоять прямо посреди разъезженного поля. Потом прикатила бронированная ма­шина с вооруженными бойцами и старшим лейтенантом неизвестной военной этиологии. Схватили, пхнули при­кладами, повезли. «Документы у тебя фальшивые, твой Ястржембский — прихвостень Басаева, а ты — боевич-ка», — так было объявлено.

Дальше потянулись многочасовые допросы. Молодые офицеры, сменяя друг друга, не представляясь, лишь вкрадчиво напоминая, что они из ФСБ и командир им только Путин, обернули дело так, что свобода закончи­лась: звонить и ходить нельзя, вещи — на стол... Самые омерзительные детали допросов предпочитаю опускать — ввиду их полного неприличия. Однако именно эти детали стали главным подтверждением того, что все сообщен­ное о мучениях и пытках в 45-м полку — не ложь.

Периодически к рьяным молодым подключался стар­шой — подполковник со смуглым лицом и темными ту­поватыми глазами навыкате. Он отсылал молодняк из па­латки, включал музыку, которую считал лирической, и намекал на «благополучный исход» мероприятия при не­которой сговорчивости.

В перерывах между подполковником «молодые» из­девались, умело надавливая на самые болевые точки: рассматривали фотографии моих детей, не забывали ска­зать, что бы с ними стоило сотворить... Так часа три кряду.

Наконец бывалый подполковник, периодически рвав­ший рубаху на груди — мол, кровь тут проливаю, — ска­зал, деловито глянув на часы: «Пойдем. Буду тебя рас­стреливать».

Вывел из палатки, а была уже полная темень. Ни зги в этих местах. Прошли немного, и подполковник произ-

нес: «Кто не спрятался — я не виноват». И тут рядом все заполыхало прерывистым огнем, заскрежетало, страш­но загремело и заухало. Подполковнику очень понрави­лось, что я в ужасе присела. Оказалось, это он подвел меня прямо под реактивную установку «Град» в момент боевого залпа. «Ну, пошли дальше».

Скоро из тьмы показались ступеньки вниз. «Это баня. Раздевайся». Поняв же, что эффекта никакого, очень ра­зозлился, твердя, что «настоящий подполковник к тебе всей душой, а ты, гнида боевицкая, еще...»

В баню вошел еще один офицер — из ФСБ, он сам так представился. Подполковник подвел черту: «Мыться не желает». Фээсбэшник брякнул на стол принесенные бутылки и сказал: «Ну тогда я ее повел». И снова долго водили по темному лагерю. Наконец велел спускаться по лестнице — это был бункер, ставший мне прибежищем до самого освобождения 22 февраля. На стене бункера висел плакат: «119-й парашютно-десантный полк». И объяснения: 18 его военнослужащих удостоены звания Героя России.

Откуда-то принесли чай. Отхлебнула — и тут же по­плыла голова, ноги стали ватными, и пришлось про­ситься за дверь — сильно рвало. В туалет?.. Можно, но в сопровождении. «Жучки с тела пойдешь в туалете сбра­сывать», — так объяснили.

Требовала: предъявите наконец обвинение, составьте протокол, этапируйте в тюрьму, родные принесут хотя бы зубную щетку... Нельзя! Боевичка! Ты ямы смотреть? Гнида! Гадина! Ястржембскому заплатил за тебя Басаев, Ястржембский заплатил твоему главному редактору, и главный редактор послал тебя сюда...

Утром 22 февраля в бункер вошел офицер и сказал, что он — мой сопровождающий до Ханкалы и у него все мои документы и вещи, которые «сдадут в ФСБ». У вер­толета стоял тот самый подполковник, попрощавшийся так: «Расстрелял бы тебя, будь моя воля».

Когда машина села в Ханкале, прямо у люка налете­ли какие-то военные и стали меня отбивать у сопровож­дающего. Офицеры оказались сотрудниками военной прокуратуры Грозного, за что я им крайне признательна , иначе сидеть бы мне опять под присмотром очеред­ного фээсбэшного офицерья, подорвавшего психичес­кое здоровье на «антитеррористической операции». В про­куратуре дала все объяснения, сопровождающий также был допрошен, и оказалось, что в полку у меня украли всё, кроме аккредитационного удостоверения № 1258. У сопровождающего ничего при себе нет. Ни вещей, ни диктофонных кассет, ни фотопленки.

Вот так разрозненные картинки соединились в единое целое, а потому пора подводить окончательную черту...

Это все — в нашей стране. При действующей Консти­туции. При «волевом» президенте — ее гаранте. При Ген-прокуратуре, правозащитниках: общественных и офици­альных, седом красивом лорде, замучившемся гонять из Страсбурга в Чечню и обратно... Ямы, «детские вареж­ки», «танцуешь плохо», «кто не спрятался — я не вино­ват»... И никто не посмеет сказать, что я этого не видела.  Проверено на себе.

 

далее

Рейтинг@Mail.ru

 



Вы можете помочь развитию этого сайта, внеся пожертвование:

рублей Яндекс.Деньгами
на счет 41001930935734 (сайт tapirr.com)



 

Главная страница
митрополит Антоний (Блум)
Помогите спасти детей!
Используются технологии uCoz