ВТОРАЯ ЧЕЧЕНСКАЯ

 

tapirr.com 

 

ис kunst во

 

литература

 

записи Живого Журнала

     

политика и общественность

   

поиск по сайту

 

 Церковь Христова

 

 Мессия Иисус

 

 

 

 

 

ссылки

   

оставьте отзыв

 

 

  tapirr.livejournal.com Живой Журнал tapirr

 

 

tapirr.com

Анна Политковская

ВТОРАЯ ЧЕЧЕНСКАЯ

 

   СТРАННЫЙ ЧЕЧЕНСКИЙ ИСЛАМ

 

Невостребованные муллы

 

Когда долго бродишь по Чечне времен нынешней войны и слушаешь рассказы людей о том, что им пришлось испытать, с удивлением замечаешь: в этих скорбных ис­ториях почти нет места муллам. Лишь изредка у кого-нибудь промелькнет фраза типа: «Пошёл в мечеть — мулла помог собрать деньги на выкуп...» (имеется в виду выкуп за похищенного федералами родственника). Или, как было всего однажды на моей памяти за три военных года, когда в феврале 2002-го священнослужители отда­лённого горного Шатойского района написали крича­щее от боли и возмущения коллективное письмо в Гроз­ный, в адрес бывшего шатойского муллы, ныне очиновничившегося муфтия Чечни, получившего соседний с промосковским главой республики Ахмат-Хаджи Кады­ровым (тоже бывшим муфтием) кабинет и поэтому бы­стро забывшего, как выяснилось, о страданиях народа... Письмо было о чрезвычайных обстоятельствах — убий­стве и последующем сожжении шести шатойцев-сель-чан, среди которых были беременная женщина и всеми уважаемый старик — директор сельской школы (январь 2002 г.), совершенных десятью бойцами элитного под­разделения Генерального штаба РФ, — и такой же чрез­вычайно равнодушной реакции муфтията на эти траги­ческие события... Муллы писали, что им стыдно за это равнодушие...

И совсем другой эпизод. Крошечное чистое селение Исти-Су (неподалеку от Гудермеса), куда многие люди, когда, конечно, позволяет военная ситуация, ходят к местному мулле, очень старенькому, но, говорят, очень мудрому человеку. За советом и просто поговорить. И мое личное удивление, почти шок, когда при ближайшем рассмотрении этот популярный чеченский мулла оказался немцем. Точнее, бывшим немецким военнопленным, уча­ствовавшим во Второй мировой войне на стороне фаши­стов, а потом, попав в плен, оказавшимся на принуди­тельных работах по восстановлению Грозного, женив­шимся на чеченке, принявшим ислам, вырастившим де­тей — полунемцев-получеченцев, которые с горбачевс­кой перестройкой благополучно эмигрировали на исто­рическую Родину отца. Сам же он — будучи к тому вре­мени неформальным духовным лидером некоторой час­ти чеченского населения, которое хотя и вполне осозна­ет, что он — не «их», но никакого значения это уже не имеет, — не смог бросить его в беде и страданиях и доживает свою сложную противоречивую судьбу в Чеч­не, после ухода Горбачева не выползающей из крова­вых войн. А рядом с ним — десятки мулл чистейшего чеченского происхождения — невостребованные, без дела, потому что не идут к ним люди...

В чем же дело? Почему в Чечне сегодня такой стран­ный ислам? Вопросы, неизбежно возникающие перед каждым, кто пытается понять, что такое эта вторая вой­на? Кто может её остановить? Кто этого хочет? И пере­бирает всех возможных фигурантов гипотетического мир­ного процесса — и... не видит там главных, казалось бы, лиц — мусульманских священнослужителей.

Все, что сегодня происходит с чеченским мусуль­манством, — последствия и в целом чеченской исто­рии, и современных политических экспериментов над Чечней.

Но сначала — историческая справка. Чеченский ис­лам, во-первых, очень молод (специалисты расходятся в точных датах исламизации вайнахских племен, но ско­рее всего ислам стал тут официальной религией в пер­вой половине 18-го века). А во-вторых, до сих пор про­должает оставаться причудливым сплавом мусульман­ских традиций и древних адатов — правил жизни чечен­цев доисламского периода, которые проповедуют скорее семейные, соседские и общинные принципы существо­вания, чем джамаатские (принципы исламского сооб­щества).

Чеченцы — суфисты, и объединяются в несколько су­фистских вирдов (братств, в точном переводе с арабско­го, вирд — краткая молитва). Вирд в Чечне — это как бы собрание, или сообщество мюридов (учеников) кон­кретного шейха (устаза или учителя), когда мюрид всему обучается у устаза, а тот все свои духовные знания при­нял у своего учителя. В суфийском понимании «Я» — ничтожно, «Я» должно быть подчинено общему, задава­емому учителем. Зикры — суфийские коллективные моления-заклинания (экстатичный бег по кругу) — долж­ны освобождать «Я» зикриста (бегущего по кругу в об­щей круговой массе) от страха и неверных желаний. Ти­пичные суфийские позы — сидение на пятках, скрестив ноги, обхват левой рукой правого запястья — также име­ют смысл контроля над своим телом.

В Чечне — свои собственные чеченские вирды. Они сильны прежде всего тесными семейными узами внут­ри вирда. К наиболее влиятельным в Чечне относится Кунтахаджинский вирд. До сих пор характерна особая моральная сплоченность этого братства, сыгравшая, к примеру, большую роль во время последней (в апреле 2002 года) президентской предвыборной кампании в Ин­гушетии, куда от засилья ваххабитов саудовского толка перебрались многие чеченские кунтахаджинцы в период президентства Масхадова между двумя войнами и где у кунтахаджинцев был свой кандидат на пост президента. Основатель вирда — Кунта-Хаджи — один из 356 му­сульманских святых. Последователи считают, что он до сих пор не умер, является народным заступником и по­является перед людьми в моменты крайней опасности. Например, в нынешние чеченские войны многие рас­сказывали о явлении Кунта-Хаджи перед ними в виде белобородого старца в минуты чудесного спасения их от неминуемой смерти.

Также силен Чинмирзоевский вирд. Основатель — Чин-Мирза, после Кавказской войны 19-го века объе­динивший вокруг себя самые бедные крестьянские семьи Восточной Чечни, проповедовавший крестьянские трудовые идеалы и бытовой аскетизм, но отрицавший абречество и воровство.

Висхаджинский вирд основан в годы Великой Отече­ственной войны среди чеченцев, депортированных в Ка­захстан, человеком по имени Вис-Хаджи, сплотившим вокруг себя женщин, которые остались одни, с детьми на руках, после гибели глав семейств.

Дениарсановский вирд, основанный Дени Арсано-вым в 20-е годы 20-го века, — очень почитаемый в Чеч­не в качестве хранителя святых тайн и предсказателя судьбы народа, давший многих образованных людей советского периода, находившихся на руководящей ра­боте. Сейчас этот вирд находится в затяжном конфлик­те кровной мести с влиятельным полевым командиром Русланом Гелаевым, в связи с вероломным убийством в 2000 году в райцентре Курчалой двадцати дениарса-новцев отрядом гелаевских бойцов, и поэтому мало уча­ствует во внешней политической жизни.

Вирды куда более влиятельны в Чечне, чем муллы и официальный муфтият. Они более понятны и близки че­ченцам как структуры семейного типа, они исторически привычнее, нежели джамаат вокруг мечети.

Возможно, это было бы не так, но «помогли» ком­мунисты. Советская власть фактически собственноруч­но отправила молодой чеченский ислам, и без нее к тому тяготевший, в подполье. После возвращения наро­да из депортации (1944—1957 гг.) им, в отличие от дру­гих северокавказских народов, вообще запретили воз­водить мечети. Это привело к тому, что в Чечне, во-первых, почти не было подконтрольного КГБ духовен­ства, и это лишь плюс, а во-вторых, укрепились сво­бодные мусульманские религиозные общины. Так в каж­дом селе если и был, то исключительно свой собствен­ный мулла, самовыдвиженец, подчинявшийся селу и выдвигаемый селом. А если такового не находилось, то и ладно — старейшины почитались куда больше, суще­ствовало братство в вирде. Поэтому позднейшее появле­ние муфтията было воспринято чеченцами или равнодушно («все равно будем жить, как жили»), или раздра­женно («руки КГБ»).

В результате к концу советской эпохи в Чечне ока­зался весьма своеобразно устроенный ислам — свобод­ный, даже вольный, с массой соперничающих суфий­ских вирдов и самостийными интерпретациями ислама. Когда даже в вере каждый сам себе голова.

Началась перестройка, первым секретарем Чечено-Ин­гушского рескома (республиканского комитета партии) впервые был назначен чеченец Доку Завгаев (первыми секретарями до этого всегда были русские). Тогда и было, наконец, создано Духовное управление мусульман Чече­но-Ингушетии (Муфтият — совет улемов). В конце 80-х были также построены сотни мечетей, открыты два ис­ламских института в Курчалое и Назрани (ныне — сто­лица отделившейся от Чечни Ингушетии), тысячи че­ченцев и ингушей впервые совершили хадж, паломни­чество к святым местам ислама. Но чеченцы, при этом, как привыкли жить, так и жили.

А дальше начались войны. С одной стороны, верую­щих мусульман стало больше, молодежь стала посещать мечети, и многие обратились к совершению намаза. Но, с другой, проблемы чеченского ислама только усугуби­лись. Во-первых, так называемой «кадыровщиной» (по имени Ахмат-Хаджи Кадырова), принесшей раздор в среду. Во-вторых, проникновением в Чечню так называ­емого «саудовского ваххабизма» (религиозное течение суннитского ислама, его последователи утверждают, что они — «чистый» ислам, все остальные — нет, отвергая суфизм). Трещина религиозного раскола стала проходить прямо по семьям, чего раньше в Чечне даже невозмож­но было представить. Появились отцы, которые прокля­ли своих сыновей за их ваххабитское увлечение. Появи­лись и сыновья, отрекшиеся от отцов за их нечистый, не ваххабитский ислам, что раньше было просто не­мыслимо.

 

«Кадыровщина»

 

Ахмат-Хаджи Кадыров — человек извилистой судьбы. Сейчас он — вполне светское лицо, глава администра­ции Чеченской республики, назначенный на эту долж­ность президентом Путиным в июле 2000 года, да к тому же получивший от него звание полковника Российской армии. А до этого — мулла с небезупречным финансо­вым прошлым, организатор первого хаджа чеченцев в Мекку, присвоивший тогда собранные с людей деньги (за тот первый хадж полностью заплатил король Саудов­ской Аравии, но собранные деньги Кадыров так никому и не вернул, о чем люди нет-нет да и вспоминают до сих пор). Дальше — полевой командир времен первой чечен­ской войны, один из самых близких Джохару Дудаеву людей, и с 1995 года — муфтий Чечни с приставкой «полевой» муфтий, поскольку был назначен на этот пост не духовными лицами Чечни, а собранием полевых ко­мандиров первой чеченской войны, искавших в тот мо­мент такого религиозного служителя, который бы объя­вил России газават, и не нашедших никого, кроме Ка­дырова, — остальные отказались.

В Чечне у Кадырова есть и другая кличка: «муфтий сцепления», и она многое отражает. Чеченцы знают, что своего финансового интереса Кадыров никогда не упус­тит, он и сейчас участвует в нелегальном нефтяном биз­несе.

Никогда не встречала в Чечне человека, который бы сказал: «Я уважаю Кадырова». Это удивительно и страш­но — во главе республики персона с минусовым автори­тетом. Все говорят примерно так: «Он плохо кончит, по­тому что предал». Имея в виду то, как в начале второй чеченской войны Кадыров перебежал от Масхадова к Путину. Самое поразительное, что такие оценки лично­сти Кадырова дают как пророссийски настроенные че­ченцы, члены бывшей оппозиции Дудаеву, Ичкерии и Масхадову, так и антагонисты Кремля.

В 2001-м и 2002 году Кадыров опять ничего не сделал, чтобы завоевать уважение своего народа, он вновь пе­чально «прославился» в Чечне, поскольку никак не про­тивостоял жесточайшим «зачисткам», массовым исчез­новениям людей после захвата их федеральными воен­нослужащими. В этой связи большинство говорит о нем как о предателе своего народа, а это, конечно, больше, чем быть предателем Масхадова и независимой Ичкерии.

Меня шокировала апрельская встреча (2002 года) с Кадыровым в его кабинете в Грозном. Он смотрел толь­ко исподлобья и только недобро, он много говорил о себе, любимом, о том, что был духовным наставником Масхадова, что фактически сформировал его личность как ответственного за судьбу народа главы нации, о том, что категорический противник каких-либо мирных пе­реговоров с бывшими своими соратниками, что хочет возродить в Чечне «ночные» методы НКВД по уничто­жению людей... Боже, о чем он только не говорил, вре­менами потряхивая кулаками и говоря без конца «я», «я», «я»...

Впрочем, судите сами. Вот отрывок из нашей беседы:

- Главная проблема нынешнего этапа войны — «за­чистки», неадекватное и неоправданное применение силы против гражданского населения, мародерство, пытки, торговля задержанными и трупами...

- Когда пропадают люди из семей и никто не гово­рит, где они, а потом родственники находят трупы - это порождает, минимум, до десяти боевиков. Поэтому и число боевиков никак не уменьшается: как говорили — полторы тысячи, так и говорят — полторы тысячи. Пре­зидент Путин выступил жестко на моей стороне по это­му поводу.

- Как вы намерены бороться с «зачистками», кото­рые порождают новых боевиков?

- Надеюсь на твердую позицию Путина. Я так и ска­зал ему: почему ни один генерал не отвечает за то, что творится во время «зачисток»? И президент потребовал прекратить! Хотя, конечно, это не первое указание пре­зидента по Чечне, которое не выполняется...

- Население оказалось между двух огней. Что вы как глава республики можете сделать? Как вы можете по­мочь людям?

- Я обо всем говорю президенту... Народ все терпит и терпит. Нужны честные люди, которых трудно отыскать. Я имею в виду сотрудников администраций населенных пунктов, они боятся открыто выступить против банди­тов, потому что они не защищены. Я поднимал этот воп­рос и перед командующим Молтенским, и перед прези­дентом. Мы стараемся — но это не так просто. Вам легче: вы только вопросы задаете.

- И все-таки, что в ваших силах? Что лично вы мо­жете противопоставить военному произволу в Чечне?

- У меня нет прав против военных. Я просил у прези­дента таких прав.

- Вы считаете, что в Чечне кто-то должен управлять единолично?

- Да, чтобы за все отвечал один человек. В том числе и за все силовые структуры. Тип будущего госустройства Чечни — президентское правление, полная власть в од­них руках, иначе порядка не добиться. Тут диктатор ну­жен в прямом смысле слова.

- Хорошо, этот диктатор — уже вы. И вот, началась «зачистка» в Аргуне. Что бы вы сделали?

- Если бы диктатором в Чечне был я, «зачисток» бы не делал. О том же, кто бандит, тихо собирал информа­цию и ночью, в два-три часа, приходил к ним в дома и здоровался за руку: «Салам, алейкум!» И после такого визита этот бандит никогда бы нигде не появлялся. Три-пять подобных мероприятий — и все бы все поняли. Ведь именно так было, когда НКВД работал: тук-тук-тук — и не вернулся... Люди это знали и боялись. Время было та­кое, иначе не было бы порядка.

Именно с именем и деятельностью Кадырова, кото­рого иначе как «предателем» не называют, связана в Чечне и новая волна падения уважения чеченцев к соб­ственному муфтияту, и без того не окрепшему, не ус­певшему окрепнуть. Весьма прохладны чеченцы и к муф­тию Шамаеву, которого Кадыров сейчас протащил на этот пост. Как правило, свое отношение к Шамаеву они выражают просто: «И этот продался, и тот не защищает свой народ перед генералитетом и Путиным».

Чеченцы ценят тех, кто действительно мудр и муже­ственен. Если он еще и мулла — хорошо, но если нет — тоже неплохо. Скорее, важна вирдовая принадлежность. А с религиозным экстремизмом в своих рядах — с вах­хабизмом (их называют тут «бородачами») — чеченцы также борются тейповыми или вирдовыми силами. «Бо­родачи» очень непопулярны. И ошибочно полагать, что ваххабиты имеют в Чечне какой-то серьезный вес и играют какую-то роль. Их роль и влияние скорее сво­дятся к оружию, которое у них есть, — их боятся. Как и федералов — другой фланг устрашения чеченцев, — ко­торые также делают ставку только на силу. То есть на покорение. Что в принципе невозможно, как показала история.

 

СМЕРТНАЯ КАЗНЬ ДЛЯ ЖУРНАЛИСТОВ

 

Муса Мурадов — чеченская элита, главный редактор единственной независимой чеченской газеты «Грознен­ский рабочий», прекрасно образованный и бесстрашный человек, прошедший первую и вторую войны. Если на­чать считать заслуги кого-либо перед чеченским наро­дом, то Муса уже имел бы памятник при жизни.

Но вот в начале осени 2001 года вместо памятника Муса получил анонимную листовку, из которой следова­ло, что он, а также вся мужская часть коллектива газеты (Кушалиев Абуезид, Муцураев Алхазур, Турпанов Лема) решением «Верховного Шариатского Суда и Общего командования ВВМШМ», Шуры, надо думать (Шура — высший религиозно-военный орган у боевиков, о кото­ром говорят: «Это Басаев. Один Басаев, и все»), обязаны покаяться в сотрудничестве «с оккупационными властя­ми» и получении «денежных подачек» от «иудея Сороса». В противном случае — казнь. Приведение приговора в исполнение возлагается «на амиров и судей района».

Это значит, где бы Муса ни появился, его везде убьют...

Муса бросил все и повез семью в Москву... Мы встре­тились, и он спросил: «Как ты думаешь, что делать даль­ше?» Мы оба понимали: угрозы не опереточные.

«Грозненский рабочий» никогда — ни в масхадовские, ни в военные времена — надолго не прерывал сво­его выхода. А также никогда не желал быть «под кем-то»: газете неоднократно предлагали так называемое «спон­сорство» все участники чеченского конфликта (и феде­ральная сторона, и масхадовская), но Мурадов всякий раз отказывался. В предложенных обстоятельствах рабо­ты — война, игры спецслужб — Муса нашел лучший способ газетного выживания. Он не взял деньги ни у од­ной из противоборствующих сторон (хотя это был са­мый простой выход из положения), а подал заявку на получение гранта в Фонде Сороса, прошел там слож­нейшую систему отбора и получил-таки средства на из­дание газеты от того, кто никаких политических требо­ваний ему не выдвигает.

Я не поклонница Сороса и не политическая его сто­ронница, но, если фонд его имени позволяет журнали­сту быть независимым в условиях войны, вижу в этом исключительно положительные стороны.

Начиная с лета штаб боевиков — как бы последние ни пыжились — это виртуальная система, а их «Сопро­тивление» возникает как реальное лишь когда это требу­ется делу продолжения войны. «Поговорить» же с этим «Сопротивлением» можно, используя «Кавказ-центр» — спецсайт в Интернете. Именно через этот сайт мир, как правило, узнает, что думает Аслан Масхадов о происхо­дящем на его родине. Часто эти мысли выглядят неубе­дительными и исключительно пропагандистскими, что и дает основания утверждать: «Кавказ-центр» — это Ястржембский наоборот.

Вот туда-то я и обратилась за разъяснениями относи­тельно угроз, полученных «Грозненским рабочим». Сайт откликнулся быстро, представившись главным редакто­ром Юсуфом Ибрагимом, и сообщил, что «пока у нас нет никакой информации», хотя «решения шариатского суда в таких случаях обычно передаются нам очень бы­стро, и мы склонны считать, что эту дезу запустило ГБ, в связи с чем мы считаем, что жизнь Мусы Мурадова под угрозой. Его могут убить русские спецслужбы, чтобы кричать на весь свет о том, что моджахеды убивают жур­налистов...»

Оказался не в курсе и Мовлади Удугов, «папа» «Кав­каз-центра», давным-давно сбежавший из Чечни, но де­лающий вид, что вроде бы поддерживает постоянные кон­такты с Шурой и её командирами...

Общие слова, как известно, — лакомство спецпропа­гандистов. И я стала настаивать: сообщите, кто персо­нально является сейчас главой Верховного шариатского суда? И значит, способен подтвердить или опровергнуть «мурадовское» постановление. Как зовут того районного амира (Муса родом из Грозненского сельского района, ранее амиром там был полевой командир Бараев), кото­рый будет приводить в исполнение приговор, если тако­вой действительно имеется?

Ответом сайта стало долгое глубокое молчание. Так я и предполагала: потому что нет главы Верховного ша­риатского суда, нет и районного амира, кроме погибше­го Бараева. Не объявил свою точку зрения на «приговор» и Аслан Масхадов. Его пыталась отыскать и я, и сам Муса Мурадов — журналист, которому Масхадов, между про­чим, крайне обязан, поскольку на протяжении долгих месяцев лишь усилиями Мусы мир узнавал, что думает Масхадов по тому или иному поводу.

Далее я обратилась в ФСБ — к другой стороне. У нас ведь на ФСБ возложена обязанность по руководству так называемой «антитеррористической» операцией. К тому же они и есть те самые спецслужбы, в зоне интересов которых, если быть формальными, на первом месте — защита конституционных прав граждан, а главное из этих прав — жизнь.

ФСБ отделалась невнятным бормотанием: «Это бое­вики». А по сути — тем же молчанием в отношении «дела Мурадова и журналистов «Грозненского рабочего», что и «Кавказ-центр», и виртуальный Масхадов...

Наступила тишина... Значит, жди беды. Этому научи­ла нынешняя война. Мурадов и «Грозненский рабочий», действительно, — кость в горле всем участникам кон­фликта. По принципу: не служит никому и поэтому враг. А листовка? Это знак, сигнал: мы тебе оставим жизнь, только если ты будешь «под кем-то», останешься сам по себе — умрешь. Вот настоящий приговор, вынесенный Мурадову и еще трем журналистам в стране, где продол­жает утверждаться такая «демократия», когда абсолютно никому не нужна независимая журналистика, и проще уничтожить и списать на конкурирующую спецслужбу, чем смириться с существованием.

Кто же хотел убрать Мусу и трех его товарищей? От­вет очевиден: те, кто мечтает о продолжении войны. И неважно, какие у этих господ имена: Иван Петров из

ФСБ или Шамиль Басаев из Шуры, главное — такое у них совместное спецмероприятие.

Это — двойное предательство. В полном соответствии с жанром, утверждающимся в российском обществе в связи с предыдущей профессией ныне избранного пре­зидента. Если в ельцинские времена мы жили от одной его болезни до другой, то теперь существуем от одного спецмероприятия до другого. Завершилось спецмеропри­ятие по уничтожению Виктора Попкова, независимого журналиста и правозащитника, смертельно раненного в Чечне и впоследствии скончавшегося, — началось спец­мероприятие по уничтожению Мурадова. Когда ни одна из сторон чеченского конфликта не может действовать единолично, не будучи поддержана другой, якобы ей противостоящей.

Напоследок о чеченском гражданском обществе. Где они, просто чеченцы? В первую голову заинтересован­ные, чтобы Муса Мурадов и его коллеги — люди уни­кальные для этого общества — были живы и работали? Быть может, они завалили письмами протеста и возму­щения все столичные газеты, администрацию президен­та, ФСБ, МВД, Генпрокуратуру, Басаева, Масхадова и «Кавказ-центр»?

Ничего подобного. И не в первый, между прочим, раз чеченцы отсиживаются. Включая тех, кто пользовался помощью «Грозненского рабочего» не раз и не два. Ради которых и работал Мурадов.

Разгром спецслужбам удался. Спустя полгода после опи­сываемых событий «Грозненский рабочий» перекочевал в область мифов. Муса не выезжает из Москвы, которую не любит. Угрозы превратились в нескончаемый поток, и защитить его некому. Мужчины-журналисты из редакции разбежались — кто куда, спасая жизни. Свои и семей.

Газету — изредка, с огромным трудом — выпускают героические чеченские женщины-журналисты, вынесшие эту войну на своих плечах. Чеченские женщины не боят­ся ничего? Так часто спрашивают, в том числе и воен­ные, грабящие этих женщин, издевающиеся над ними, насилующие их. Да, чеченские женщины ничего не бо­ятся. Потому что боятся всего.

 

СОЛДАТСКОЕ ПИСЬМО

 

«Я был призван в Вооруженные силы РФ. Мое место службы — часть № 45935, ремонтно-артиллерийские вой­ска. Принял присягу 8 июня 2000 года. 27 ноября был переведен в 5-ю батарею на должность слесаря-сантех­ника. Работать приходилось днем и ночью, а материалов и средств не было, приходилось иной раз приносить свой инструмент и материал. Из-за плохого снабжения мы работали медленно, и начальство нас пугало, что отпра­вит в войска. А отправляют в войска у нас в 5-й — только в Ханкалу.

Но в принципе служить было можно, пока не про­изошел такой случай. Нашему старшему сантехнику за­хотелось легких денег, и он втайне от нас сделал отвер­стие из нашей мастерской на вещевой склад. Таскал от­туда вещи и продавал. Отверстие он тщательно замаски­ровал, и мы узнали о нем, когда нашли в мастерской пару военных ботинок и форму. Он сказал, чтобы мы никому не говорили про этот лаз и сами туда не лезли. Нам ничего и не оставалось, как молчать, так как стар­ший сантехник был старше нас по сроку службы на пол­года. А с фазанами лучше не шутить. И еще он сказал: если найдут отверстие, сядем вместе...

И отверстие нашли. Мы с Серегой как раз находились в мастерской. К нам туда пришли завскладом пр. Фили­пов, нач. вещевой службы к-н Голод и м-р Чудинов. Ка­питан Голод по очереди заводил нас в мастерскую, где дюймовой трубой вышибал признание — кто, когда и сколько вынес одежды. Но так как я не знал, сколько, когда и чего, а выдавать Инякова (ст. сантехника) я бо­ялся — сказал, что об отверстии ничего не знаю. К-н Голод бил меня по мягким местам, после чего вывел из каптерки и пригласил туда моего товарища Сергея Боль­шакова. С ним, как я понял, он проводил такую же беседу, как и со мной: я слышал крики Сергея. Затем побесе­довали с Иняковым.

После всего этого нас троих повели в воспитательный отдел на допрос к к-ну Сизову. Первого — сантехника Инякова. К-н Голод взял с собой лом и гирю. Зачем — мы с Большаковым не знали. Потом Инякова выпустили и позвали Большакова. Пока его там пытали, я узнал, за­чем лом и гиря. Так как я стал задыхаться и меня трясло, я пошел в санчасть. Там мне дали успокоительное. Но за мной пришел к-н Голод и силой вытащил меня оттуда.

Привел он меня в кабинет к-на Сизова. Посадили на кресло. На столе у Сизова лежал шприц и какая-то ампу­ла. К-н Сизов предложил мне сразу сознаться, но созна­ваться мне было не в чем. Тогда они застегнули мне руки наручниками, под ногами и руками просунули лом. И пошли курить... Когда я висел, я стал чувствовать, что задыхаюсь, и позвал на помощь. В глазах побелело, и я очнулся на полу. Меня трясло, как эпилептика. И меня отправили в санчасть.

В санчасти я пробыл до вечера, когда меня вызвал в штаб полковник Черков. Он сказал, что Иняков признался и надо написать, какую роль играл в этом деле я. Пока я писал, к-н Голод пару раз ударил меня ногой, чтобы ускорить процесс. После этого нас отвели в казарму, где мы ночевали с пристегнутыми к кровати наручниками.

Наутро мы вышли на развод и на работу. Затем на общем собрании в клубе майор Горадецкий предъявил нам иск на сумму 9000 рублей и сказал, что, если мы её не выплатим, нас посадят и чтобы наши родители при­ехали 11 марта для решения этой проблемы. Иняков по­слал телеграмму, а я позвонил домой. Отец приехал 8 марта, поговорил с замполитом, комбатом и к-ном Голодом. К-н Голод сказал, что надо поговорить с м-ром Тягуновым и чтобы отец обязательно приехал 11 марта.

Вечером 9-го я с Большаковым прочищал канализа­цию, и подошел Голод. Он сказал, что мой отец — ... (мат.А.П.), потому что не хочет платить деньги (день­ги, которых у него нет), и сказал, чтобы я нырнул в колодец, полный фекалий. Я сказал, что не буду. Тогда он приказал напиться из него. Я сказал — не буду. Но он сказал: умойся этой водой, или я тебя утоплю. Когда я отказался, он побежал за мной, сбил с ног и, пиная, потащил к колодцу. Засунул в фекалии в том, в чем я был, и, удовлетворенный, пошел дальше, пообещав, что меня ... (мат. — А.П.). Когда я пришел в казарму, меня уже ждали. Я зашел в туалет, чтобы умыться, и ко мне подошел подвыпивший солдат — с-т Бородинов. Он из­бивал меня, приговаривая, что мы с Большаковым хо­тим остаться чистыми. Я сидел на полу в туалете весь в крови, когда вошел к-н Голод. Он сказал Бородинову, чтобы тот оставил меня в покое и что он сильно меня разукрасил — полно следов. Я сразу понял, что к-н Го­лод специально натравил на меня сержанта, т.к. с с-том Бородиновым был в хороших отношениях. Как я думаю, он и напоил его.

11-го приехали родители Большакова и мой отец. Им сказали, что мы должны оплатить стоимость украденных вещей или нас отдадут под суд и посадят по 158-й статье за соучастие (сокрытие). А про то, что случилось за эти два дня со мной, даже не заикнулись.

Отложили дело до приезда матери Инякова. Но она все не ехала. Угрозы со стороны Голода были постоянны. Я случайно узнал, что он просил сержантов учебных бата­рей нас избивать. Отношения в части совсем ухудшились. Жить и находиться там стало невозможным. 19.03.2001».

В апреле 2001-го, в «искупление своих грехов», солдат оказался-таки в Чечне. И вскоре погиб. А уехал он туда в сопровождении того самого Голода.

Голод, как вы догадались, выжил...

Причина гибели солдата так и осталась тайной.

далее

к оглавлению

 


 

 

 

 

tapirr.com 

 Библия

  Георгий Чистяков

Помогите спасти детей!

Используются технологии uCoz