Анна Политковская ВТОРАЯ ЧЕЧЕНСКАЯ

 

tapirr.com 

 

ис kunst во

 

литература

 

записи Живого Журнала

     

политика и общественность

   

поиск по сайту

 

 Церковь Христова

 

 Мессия Иисус

 

 

 

 

 

ссылки

   

оставьте отзыв

 

 

  tapirr.livejournal.com Живой Журнал tapirr

 

 

tapirr.com

Анна Политковская   Вторая Чеченская

 

предыдущая страница

к оглавлению

 

СПЕЦОПЕРАЦИЯ «ЗЯЗИКОВ»

Война, когда в ней столько заинтересованных, стано­вится живым организмом. А значит, обязательно вырас­тает из своих штанишек.

Так Чечня потребовала соседней Ингушетии, для чего Кремль привел там к власти того, кто эту войну способен допустить.

Десятый год подряд Ингушетия прифронтовая поло­са. И вот, прифронтовая потихоньку становится фрон­товой. Процесс превращения гражданского мира в граж­данскую войну называется «президентскими выборами» в стране «управляемой демократии» — идет борьба за мес­то Руслана Аушева, зимой 2002 года ушедшего с поста главы республики «по собственному желанию». Второй тур был 28 апреля. 7 апреля в него вышли Алихан Амирханов, депутат Госдумы, и Мурат Зязиков, генерал ФСБ и пер­вый заместитель полномочного представителя президен­та в Южном федеральном округе (ЮФО). Вот как выбирали Зязикова.

 

Изнасилованный суд

На Хасана Яндиева, судью Верховного суда Ингуше­тии, трудно смотреть — у него лицо добитого человека. Истерзанное, бледное, как из-под пыток. В глазах — пу­стота тупика, будто похоронил семью. За плечами у Ха­сана Ирагиевича — всеми уважаемая жизнь: десять лет судейского стажа, два года работы министром юстиции республики. И действительно, похороны: принципов и иллюзий относительно места судебной власти в стране. Без сомнения, Хасан Яндиев войдет в новейшую исто­рию России как судья, на которого в апреле 2002 года

навалилась вся вертикальная теперь махина исполни­тельной власти и потребовала превращения судопроиз­водства в орган политического регулирования.

— Я не поверил, когда это услышал. Невероятно. Неправдоподобно... — скажет позже, стоя в коридорах Верховного суда Ингушетии, Генрих Падва, знамени­тейший наш адвокат, которому есть с чем сравнивать: почти полвека практики, начиная, между прочим, с 1953 года.

В конце марта Хасану Яндиеву досталось дело о сня­тии с предвыборной гонки одного из главных претен­дентов на пост президента Ингушетии — Хамзата Гуце­риева. И хотя все заседания по этому делу проходили под ожесточенным прессингом со стороны чиновников ЮФО, которые бесцеремонно проталкивали решение в пользу другого кандидата — генерала ФСБ Зязикова, и по ко­ридорам суда шныряли господа с характерно непримет­ными лицами, и они же «провожали» судью домой, и встречали его на пороге по утрам, — Хасан Ирагиевич относился к этому философски, поскольку всякое видел в жизни.

1 апреля, к концу дня, судья с двумя заседателями ушли в совещательную комнату — святая святых, куда нет доступа никому, — выносить решение.

3-го утром они были готовы его огласить. Около один­надцати утра господа «зязиковцы» — из числа сотрудни­ков полпредства ЮФО, вошли к судье в совещательную комнату, нарушив ее тайну, а вместе с тем Конститу­цию страны и целую вереницу законов (ответственность, между прочим, уголовная), вручили Яндиеву телеграм­му из Верховного суда РФ, подписанную заместителем его председателя Ниной Сергеевой, в которой судье пред­писывалось отдать дело фельдъегерю, для перевозки в Москву, после чего председатель Верховного суда Ин­гушетии Даутхасан Албаков, сопровождаемый своим за­местителем Азамат-Гиреем Чиниевым, собрал разло­женные на столе листки дела и унес. Все. Вскоре инфор­мационная лента ИТАР-ТАСС отстучала сообщение: Верховный суд РФ рассмотрел дело и аннулировал регистрацию Хамзата Гуцериева в качестве кандидата в пре­зиденты.

Мне Хамзат Гуцериев — никто. Не брат, не сват, а просто человек-функция — министр внутренних дел Ингушетии самых лихих времен «антитеррористической операции на Северном Кавказе», действия которого, именно в качестве министра-силовика на ближайших подступах к Чечне, лично меня неоднократно крайне раздражали на протяжении двух с лишним лет. Однако мало ли кто кому не нравится? Закон есть закон. Зато для Путина Гуцериев — очень даже кто: брат олигарха, с которым идет битва. И это в современной России уже повод как для насилия над судом, творимого, между прочим, госслужащими, живущими на наши с вами день­ги, так и для морального уничтожения судей, не желаю­щих принимать условия антиконституционной игры.

 

Страх превыше всего

-  Насколько существенно такое нарушение закона для выборов? — это вопрос Мусе Евлоеву, юристу рес­публиканской избирательной комиссии.

-  Такие выборы можно признать недействительны­ми, — таков его ответ.

-  Можно? Или обязаны?

Муса убирает глаза, такие же добитые, как у судьи. Юрист молчит — он хочет жить и работать. А для этого в сегодняшней Ингушетии лучше молчать и делать вид, что повинуешься несущемуся на тебя катку — ЮФО, протаскивающему Зязикова, угодного Кремлю. Именно такими словами десятки и десятки людей объясняли, какова атмосфера в республике.

На календаре — 19 апреля, пятничный вечер. По ко­ридорам Верховного суда Ингушетии туда-сюда бродят те же самые господа, сослуживцы Путина и Зязикова, они слушают, кто о чем говорит и спрашивает, что отве­чает Муса Евлоев, кто за кого, а подслушав, спускаются лишь несколькими ступеньками вниз и кому-то все это

докладывают по мобильным телефонам. В докладах фик­сируется все: кто на какой машине приехал, у кого води­тель, кто пешком в суд пришел... Наглая фээсбэшная сви­стопляска — еще накануне, из Москвы, по рассказам казавшаяся некоторым преувеличением воспаленного предвыборными страстями сознания.

Именно в такой обстановке мы ждем нового судебно­го заседания — о признании регистрации ряда кандида­тов недействительной в связи с подкупом избирателей, и теперь «эстафету Яндиева» готовится принять судья Магомед Магомедович Доурбеков. Настроение, как пе­ред боем. Доурбеков нервничает, но сдерживается, ему очень трудно... Он знает, что Хасан Яндиев после слу­чившегося попал в реанимацию с тяжелейшим стрес­сом, с трудом теперь поправляется, хоть и ходит на ра­боту. Он знает, что Яндиев написал заявление на имя Генерального прокурора России с требованием защитить закон, и это заявление, сделав круг над Москвой и буду­чи ей невыгодным, опустилось сюда же, в Ингушетию, и попало прямо к тем, кто должен отвечать за свои по­ступки в соответствии с уголовным законодательством. Он знает, что единственным результатом правдоиска­тельства судьи Яндиева стало представление президенту Путину о досрочном прекращении его бессрочных пол­номочий...

Надо признать, в этот день судья Доурбеков выдю­жил, несмотря на чудовищные порой требования, дав­ление и даже оскорбления зязиковской стороны. Резуль­таты первого тура голосования не были отменены. Одна­ко кто даст гарантию спокойствия дня завтрашнего?

— Ну зачем они нас ломают через колено? — спра­шивали люди. — Мы все равно не примем навязанного. Что бы ни случилось.

И тут же добавляли: «Не упоминайте мою фамилию». Следующий собеседник — и та же просьба: «Только не упоминайте... У меня — дети... Я работы лишусь».

Просили все. Без исключения. Депутаты ингушского парламента, члены ингушского правительства, бравые военные, адвокаты, учителя, журналисты, порассказав­шие, как в минуту (это не преувеличение!) сегодня уволь-

няют в Ингушетии коллег только за случайное появле­ние в кадре рядом с кандидатом в президенты, который не Зязиков.

-  Но кто? Увольняет?

-  Петр Земцов.

Публично изнасилованная судебная власть Ингуше­тии — конечно, самая циничная из спецопераций по «назначению Зязикова президентом Ингушетии», как точно выразился один из собеседников. Но не единствен­ная. Другую спецоперацию тут произвели над свободой слова, также конституционно гарантированной. Накану­не предвыборной гонки «Москва поменяла», как тут говорят, председателя гостелерадиокомпании «Ингуше­тия» — на этого самого увольняющего Земцова, спу­щенного из Москвы для выполнения выборного гос­спецзаказа.

И Земцов не дремлет. Им запрещен, к примеру, даже перегон видеоматериалов о других, кроме Зязикова, кан­дидатах — из Назрани куда-либо. И надо ехать в Север­ную Осетию, во Владикавказ, чтобы, к примеру, в но­востях НТВ появился сюжет, в котором идет речь о ком-то, кроме Зязикова. А ехать во Владикавказ и возвра­щаться в темноту — это не так просто, как может пока­заться: двигаться предстоит по весьма пустынным доро­гам того района, где целыми днями шныряет сегодня кортеж так называемого «Главного федерального инс­пектора Южного федерального округа» по фамилии Ке-лигов. Кортеж, а попросту наемная банда, как раз и под­жидает на большой дороге неподконтрольных, пока еще не сломленных людей, устрашает и журналистов, в том числе.

Муса Келигов, для информации, — не какой-нибудь Махно-2002, не Хаттаб со товарищи, а главный агитатор за Зязикова, лицо официальное, человек, олицетворяю­щий власть президента Путина, о чем везде и кричит, опираясь на автомат Калашникова. Он — коллега канди­дата Зязикова по работе в ЮФО, сподвижник и замес­титель самого полпреда генерала Казанцева. Кроме того, Келигов — господин родом из Малгобека, бывший вице-президент «Лукойла», — в данный момент совмещает

госслужбу с активным и жестким прибиранием к своим личным рукам государственного нефтяного концерна («Ингушнефтегазпром»), головной офис которого нахо­дится как раз в Малгобеке, по месту расположения ос­новных ингушских нефтескважин.

Результат? Нешуточный, между прочим. Всеобщий страх.

 

Депутатский десант

20 апреля в Ингушетию прилетела делегация из двад­цати депутатов Госдумы, представителей разных фрак­ций — посмотреть, что к чему. Думцы разбились на груп­пы и разъехались по республике. По четырем маршру­там — на встречи с людьми. Так вот, в Малгобеке, рай­центре, стремительно становящемся «келиговской» вот­чиной, депутатов просто не пустили в районный дом культуры, где должна была состояться их встреча с мал-гобекцами. Причина проста — у Келигова не было уве­ренности, что депутаты будут агитировать за Зязикова, и распоряжением Мухажира Евлоева, начальника райот­дела милиции, зятя этого самого Келигова, человека, запугивающего народ тем, что, если Зязиков не побе­дит, «мы вам устроим», — встреча депутатов с людьми была запрещена...

Впрочем, депутаты, попавшие в столь непростой се­годня Малгобек, не растерялись — а это были эспээсов-цы Вера Лекарева, Андрей Вульф, Владимир Семенов, Владимир Коптев-Дворников, Александр Баранников — и прямо под проливным дождем поговорили с несколь­кими сотнями собравшихся людей.

— Мы бы могли, конечно, войти в дом культуры, устроив скандал, например, — рассказывает Вера Лека-рева. — Но мы чувствовали: в воздухе пахнет провокаци­ей. На это и расчет, что сдадут нервы... Вокруг бродили какие-то странные люди с нехорошими лицами. И мы решили просто всех успокоить... Честно говоря, я бы лично никогда не проголосовала за депутата, которого так навязывают.

О том же своем ощущении — вот-вот что-то должно случиться как результат действий федерального чинов­ничества, поставившего республику на дыбы, — гово­рит сегодня в Ингушетии большинство. «Что-то» люди определяют так: провокация, управляемый взрыв не­годования, резня, чуть крови пустят — и уже не оста­новить...

И вот, 19 апреля — очень плохой сигнал. Из Москвы, из МВД, прямо в подтверждение страхов, заполонив­ших Ингушетию, — секретная служебная спецтелеграм­ма. Вот она — беспрецедентная для прифронтовой поло­сы вообще, а для прифронтовой полосы, оказавшейся в нынешней конкретной ситуации, — тем более: «Назрань МВД Погорову Командируйте МВД России служебным вопросам сроком 10 суток полковника милиции Тамас-ханова ИА полковника вн/сл Ильясова М-С Э полков­ника милиции Гиреева ИХ полковника милиции Яры-жева ИС прибытие 22 апреля с.г. Грызлов».

В переводе со служебного на нормальный это надо читать следующим образом: четырех заместителей рес­публиканского министра внутренних дел (Ахмеда Погорова) от имени министра БД России Бориса Грызлова отзывают в Москву как раз на самые сложные для Ингу­шетии 10 дней: последнюю неделю перед вторым туром, дни голосования и подсчета.

Такого никогда еще не случалось. Наоборот — для под­держания порядка, причем в любом регионе, всю мили­цейскую «верхушку» на выборы отзывали из отпусков, просили выйти с больничных... Ингушетию готовят к войне?

В маленькой республике, где все про всех знают, вклю­чая перечисленных полковников, — знают в том числе и то, за кого они могут повернуть подчиненных себе лю­дей, спецтелеграмму восприняли обреченно: значит, все подтверждается, эти несколько сотен понаехавших ото­всюду фээсбэшников, колесящих сегодня по ингуш­ским дорогам почему-то в одинаковых «Тавриях», что-нибудь устроят, благо столько отчаявшихся беженцев. В МВД же остается только зязиковец Погоров, беспорядки будут спровоцированы, и Погоров «с беспорядками не справится»...

Зачем? Никто не сомневается: когда совсем не оста­лось шансов для победы генерала ФСБ, это нужно, что­бы официально провозгласить «невозможность проведе­ния выборов» и необходимость «назначения» главы рес­публики. Так и завершится спецоперация по возведению Зязикова на ингушский престол. Именно то, о чем уже два месяца назад открыто говорили людям чиновники ЮФО: «Что бы вы ни делали, будет Зязиков. Так реши­ла Москва. Вариантов нет. Не изберете — все равно на­значат».

 

Зязиков и зязиковщина

Однако кто же он, этот человек, которым уже пугают ингушских детей? Как сообщил Алексей Любивой, его главный представитель: «Я запрещаю ему общаться с прессой».

Что ж, позиция. При которой ничего не остается, как поглядеть на окружение. Стан зязиковских активистов-агитаторов состоит из двух частей.

Во-первых, вышеупомянутые сотрудники ФСБ, при­командированные в Ингушетию на предвыборное время из многих российских регионов, которые, не слишком скрываясь, в разговорах с людьми почему-то приравни­вают «поражение Зязикова к плевку в сторону всей рос­сийской контрразведки».

Во-вторых, обиженные и несостоявшиеся при аушев-ском президентстве ингуши, большая часть которых дав­но и постоянно живет в Москве, поскольку в свое время не сработалась с Аушевым. Они заседают в главном пред­выборном штабе Зязикова в Назрани на улице Осканова. Спрашиваю начальника штаба Салмана Наурбекова и за­местителя начальника Харона Дзейтова:

-  Чем хорош ваш кандидат? Расскажите.

-  Главное, в отличие от всех, он — кристально чис­тый человек.

-  Почему вы так считаете? Докажите.

-  Потому что он — из кристально чистой службы. Извините, но все хорошо в меру...

...В мае Зязиков приведен к присяге. Через неделю в Ингушетию вошли войска. Через месяц началось насиль­ственное перемещение беженцев в Чечню... Кремль хо­чет, чтобы война продолжалась. Значит, она и продол­жается.

 

МЫ — ВЫЖИЛИ! ОПЯТЬ!

 

Во Владикавказе, на одной из центральных его улиц, есть кафе — обычное североосетинское кафе. Из доро­гих — где повсюду полно зеркал и по стенам развешаны искусственные зеленые растения, изображающие домаш­ний уют, где пекут отличные «три хлеба» и тебя обяза­тельно употчуют до последующего самобичевания: зачем же я это сделал... Но не об этом сейчас.

...Мы летели на военном вертолете из пункта «А» в пункт «Б». Под нами медленно перемещалась ночная незаметная декабрьская бесснежно-грязная Чечня. Лишь горящие скважины да трассирующие «млечные доро­ги» — вот, собственно, и все. Остальное было тьмой, в которую сквозь прицел ночного видения привычно всмат­ривался средних лет офицер сопровождения, свесив ноги в открытый люк и держа ручной пулемет готовым к упот­реблению.

В вертолете не поговоришь — шумно и уши заложены. Однако с соседом мы все-таки перемолвились, не видя друг друга, — при поздних перелетах огней внутри не зажигают, — и значит, поочередно, наугад и приблизи­тельно, наклоняясь к предполагаемому уху другого, мы кричали.

-  Откуда?

-  Из Москвы.

-  И я тоже.

-  А в Москве — откуда?

-  С Садового кольца.

-  А я там работаю. Живу в Марьино.

-  Далековато.

-  Доволен: квартира большая.

-  Вы кто?

-  Я? Офицер. Кто же еще... А вы? От вас не пахнет камуфляжем.

-  Я — журналист. Кто же еще... Почему мы так долго летим? Гудермес должен был быть через 20 минут...

Из кабины вышел командир. Оглядел темноту верто­летной утробы, где были все мы, его заложники на эти два часа, и продекламировал, натужно артикулируя, что-то на ухо офицеру сопровождения. Тот тут же закрыл люк, откинулся назад и стал разбирать свое оружие — судя по звукам.

Сосед по вертолету насторожился. Но как-то несерь­езно... Куда меньше меня. Всем нам надо было в Гудер­мес, где каждого ждали заранее оговоренный ночлег и баня — очень важная штука по местным масштабам... А тут происходило непонятное: зачем это он складывает пулемет? Ведь до Гудермеса летают только под охраной? Да и огней под нами чем дальше, тем больше... Это была не Чечня.

Еще через двадцать минут стало совершенно ясно, что садимся не в Гудермесе, — там просто поле, име­нуемое военным аэродромом. Тут же под нами появи­лась настоящая цивилизованная взлетная полоса с ров­ным бетоном. Мы увидели гражданскую вышку диспет­черского пункта, всю освещенную, каких на войне про­сто не бывает.

-  Это — не Чечня! — весело подытожил сосед и даже слегка щелкнул каблуками. В нем была очевидная пере­мена: раньше он говорил, будто камни перетаскивал, а сейчас — просто пел.

-  А чему вы, собственно, радуетесь? Нас тут никто не ждет. Спать негде, есть нечего... Баня?..

Но сосед уже ничего не слышал: он забежал к пило­там. И выскочив оттуда через минуту, восхищенно про­кричал только одно слово:

-  Владикавказ!

Как кричали: «Победа!» — бравшие Берлин. И снова, задрав руки вверх:

-  Владикавказ!

И выдал легкую чечетку посреди вертолета.

Наверное, в Гудермесе какие-то военные неприятно­сти — обстрелы или еще что-то, и садиться там опасно, поэтому пилоты все перерешили. Конечно же, не спро-

сив пассажиров. На войне все время так: твои планы аб­солютно никого не волнуют, и тебя ставят перед фак­том, полностью их разрушая.

Но сосед уже громко смеялся, перекрывая гул мото­ра, приплясывал и потирал ладонь о ладонь, почему-то растопырив пальцы:

-  Полковник Миронов. Разрешите представиться!

Он стоял в проходе, спокойно удерживая тело в равно­весии и лишь одной рукой касаясь вертолетной обшив­ки. Просто чудо: откуда такая сила взялась? Ведь еще каких-нибудь пятнадцать минут назад он был таким же нормально-подавленным, как остальные, и его тело при­вычно швыряло в такт противозенитным маневрам вер­толета. А тут — поди! — машина садится, и значит, ее трясет, будто в малярийной лихорадке, а полковник сто­ит себе посередине в позе вальяжного курсанта в уволь­нении: «правая нога чуть вперед, левая — опорная».

Спустились по выброшенному трапу. Мы устало сполз­ли, а полковник слетел и побежал по летному полю кру­гами, хохоча, подпрыгивая и вертя головой с черным кудрявым вихром над открытым лбом, изборожденным ранними глубокими морщинами. Шел теплый несиль­ный дождик, и Миронов, оказавшийся на взлетно-по­садочном свету крепко спаянным, даже круглым от на­тренированной мышечной массы человеком, вытянул руки вверх и принялся ловить губами эту воду с неба, переставшего быть страшным.

Миронов был заразителен. Офицеры, выгрузившиеся из вертолета, потихоньку освобождались от привычной для Чечни «замороженное™», когда человек боится и того, что слева, и того, что справа, сбоку и впереди, а того, что сзади, — панически. Офицеры уже шумели, обсуждая, где ночевать. Потекли анекдоты, подколы, громкий и тоже совсем не «чеченский» общий смех.

Миронов завопил:

-  Все — в ресторан!

-  Что отмечаем?

-  Еще не поняла?.. Значит, ты редко бываешь в Чеч­не! — Он сильно тряхнул меня за руку, требуя быть по-понятливее. — Мы будем отмечать одно — то, что мы -  живы! Опять! Что и на этот раз выжили! Что мы сегод­ня — не на войне! Что я — жи-и-во-ой!.. Что ты — жи-и-ва-я-я!!

Последний крик был уже со стороны. Полковник убе­гал от нас все устраивать и узнавать — где тут хороший ресторан, что там готовят, как туда добраться. Ночные служащие аэропорта с опаской посматривали из окон диспетчерской вышки на странную компашку, нежданно спустившуюся с кавказских небес: не пьяное ли сейчас начнется безобразие и не пора ли вызывать милицию.

Скоро Миронов вернулся. Легко подхватил сумки и рюкзаки и, чувствуя себя путеводной звездой в ночи, поволок за собой. «Жив!.. Жи-вы!..» — хохотал он, пере­двигаясь очень быстро, но мы, зараженные полковни­ком, уже успевали за ним. Мы тоже изменились, и все были так же невесомы, молоды и счастливы, как этот полковник, — мы зажглись от него и чувствовали, на­сколько пьяны радостью вновь полученной жизни. Пото­му что... И в вертолете, она, конечно, висела на волоске, как это повелось в Чечне, да и к ночевке в Гудермесе тоже надо было готовиться, как к обороне... А тут виды Владикавказа: густые полусонные акации, тихие чис­тые улочки, мягкие фонари и люди, медленно прогули­вающиеся, несмотря на поздний вечер и нашу стойкую привычку прятаться по углам в это время наступления комендантского часа, — все это нас уже опьянило. Хотя никто еще не притронулся ни к вину, ни к водке.

...К девяти начался полный разгул, хотя бутылки так и стояли почти нетронутыми. Мы шалели от самих себя, в целости и сохранности сидящих в этом североосетин­ском кафе. Мы плели друг другу пьяную чушь, мы были семьей, даже не зная имен. Мы вместе сходили с ума, мы понимали друг о друге все — и мы не хотели завтра.

Но лидером среди нас все равно оставался Миронов. С аппетитом поглотив тьму местных деликатесов, пол­ковник отправился танцевать. Одну за другой он пригла­шал женщин, которые оказались рядом, клялся каждой в вечной любви и дружбе, причем так, что слышали ос­тальные, но сам он, конечно, на это не обращал ника­кого внимания — он жил мгновением, и все женщины

казались ему великолепными, и ни одну нельзя было отпустить без лучших слов, когда-либо придуманных че­ловечеством.

Каждый танец Миронова заканчивался зажигательно. Он брал очередную партнершу на руки и неистово кру­жил и кружил, и еще раз кружил ее, прильнувшую к нему, по зеркальному залу дорогого кафе... Кружил, даже если музыка заканчивалась. Кружил, даже если партнер­ша выглядела не такой уж невесомой.

Этим вечером полковник не чувствовал ни тяжести, ни усталости, ни трудностей. Он парил, он сгорал от страсти сбежавшего с эшафота. «Мы живы! Понима­ешь?» — шептал он мне на ухо, когда пришла моя оче­редь танцевать с ним. Шептал так, как другие раньше произносили лишь: «Я люблю тебя».

Оказалось, он не вылезал из Чечни уже больше года и если что и имел за эти отвратительные месяцы, так кратковременные случайные попадания в мир, наподо­бие нынешнего.

-  Сколько раз ты возвращался живым?

-  Сегодня — шестой. — Он поставил меня на пол. — Как ты считаешь, можно испытывать удачу в седьмой раз?

И не интересуясь ответом, потому что знал, что нель­зя, — тут же громогласно возвестил начало следующей игры:

-  Всем женщинам — цветы!

И подлетел к крошечной эстраде, и привычным рез­ким движением, каким офицеры выхватывают пистолет в мгновение опасности, выдрал микрофон из рук расте­рявшегося ресторанного певца.

Это полковник хотел петь. И пел целый час. Сам себе. Для себя. Ничуть не заботясь ни о чем: ни о том, что его устали слушать, ни о том, что он редко попадает в ритм и музыкальную интонацию.

Этой ночью у него были только свой собственный ритм и своя мелодия. Закончил полковник логично — колыбельной. И потребовал коньяка.

-  Куда тебе завтра?

-  Решила — в Москву.

-  Когда прилетишь снова?

-  Недели через две.

-  Не торопись, нехорошо сейчас.

-  Знаю. Не буду. А ты куда?

-  Утром — в Чечню. Вертолетчики сказали: погода будет.

-  Удачи.

Мы знали друг друга часов пять. Может, шесть.

А говорили, словно роднее не бывает. Как спустя лет тридцать счастливого брака. Короткими фразами, и ни­чего не требовалось разжевывать, и все мы понимали с полуслова и полудвижения...

-  Знаешь, я уже не могу сильно расстроиться от того, например, что нет денег.

-  И я. Или что муж ушел...

-  А твой муж ушел?

-  Ушел.

-  Ерунда.

-  Ерунда.

Это уже глубокая ночь и не кафе. Мы говорим в холле одной владикавказской гостиницы, где не оказалось мест за те деньги, которые у нас остались.

-  И когда ушел?

-  В начале войны. Пил-гулял-прожигал, а потом ушел. Но это такие мелочи по сравнению...

-  По сравнению с чем? — проверяет все-таки.

-  Сам знаешь.

-  Знаю. С жизнью и смертью.

-  И я благодарна войне, на которую случайно попа­ла и так же случайно застряла, потому что знаю теперь, как быть выше ерунды. Война — отвратительная вещь, но она вычистила меня от всего ненужного и отсекла лишнее. Мне ли быть не благодарной судьбе?

Миронов молчит. Он согласен. Но о себе в ответ не распространяется. И незачем. Все понятно без слов. Мы — люди одной крови, нам влили ее на войне, и она бродит в нас, как гормоны, и слишком часто заводит нас в никуда, в темную комнату без дверей, и, когда в самый последний миг все-таки отпускает, мы понима­ем, до чего же одиноки и обречены искать по миру себе подобных, которые знают о жизни то, что большинство не прочувствует никогда. Быть может, мы и хотели бы поделиться с остальными этой своей тайной, но мир, никто ничего не желает знать, никому нет до этого дела.

...Ранним утром Миронов провожал до трапа тех, кто улетал в Москву. И в нем ничто не напоминало того ро­зовощекого черноволосого крепыша, что вечером чудил во владикавказском кафе. Миронов оказался человеком с сильной проседью, был сер лицом, печален, отвечал невпопад и, похоже, думал о плохом.

-  Не нервничай, я позвоню тебе домой. Скажу, что все отлично. — Что я еще могла выдать, кроме привыч­ных «чеченских» фраз, которые говорят все, кто улетает, всем, кто остается?

-  Ну позвони... Все отлично... — повторял он, как магнитофон. — Старший сын — в Суворовском. Млад­шему — три года. Жена — молодая красавица. И что дальше?..

-  Дальше — надо верить в удачу. Мы — никто без нее. Промолчал. Значит, не согласился: он очень хотел в

Москву. Подарить на память было совершенно нечего, а очень хотелось. Я стянула шарф и отдала полковнику. Но он даже не улыбнулся, верный «чеченской» хандре и ин­туиции.

В следующий раз мы встретились уже в подмосковном госпитале. Миронов позвонил и сообщил, что ранен.

-  Тяжело ранен? — глупо переспросила я, потому что все знают: в подмосковные госпитали возят из Чеч­ни только тяжелораненых.

-  Обычно, — так же бессмысленно соврал он.

Я испугалась: мы перестали быть людьми одной кро­ви? И надо говорить лишнее?

Но первое же, что выдал Миронов, приветственно помахивая рукой со своей скрипучей казенной койки, успокоило:

-  На этой войне я возненавидел слово «никогда». По­тому что «никогда» наступает тут же.

Это было именно то, о чем думала и я, поднимаясь в его палату. Значит, мы — прежние. Он знает, что я есть, а я знаю, что он есть. Слишком много для плохо знако­мых людей? Нормально — даже для совершенно незна­комых, побывавших там, где мы побывали.

А дальше с удовольствием трепались, и его молодая жена, действительно очень красивая, ухаживающая за ним и внимательно сейчас следившая за капельницей, совершенно не понимала нас.

Например, что ему, Миронову, грандиозно повезло: его ведь ранило, а не убило, и значит, он жив.

-  Ты понимаешь! Ведь и на этот раз — жив! — Пол­ковник явно выздоравливал. Он по-владикавказски под­прыгивал на койке, забыв о боли. Был готов петь и плясать.

-  Отлично! — отвечала я, и жена Миронова дурно на меня смотрела. — Представь, теперь у тебя будет очень длинный отпуск. У тебя накопились командировочные, тебе выплатят страховку... Ты будешь жить королем. А пока будешь гулять, глядишь, и война закончится. Обе­щаю! Я напишу кучу статей, больше, чем должна, — только для того, чтобы она, проклятая, закончилась и ты больше никогда туда не попал.

Конечно, чушь. Но почему бы не сказать, если он ждет. И я продолжала:

-  И будешь воспитывать сыновей, и водить Вас, — это — жене, я, как могла, ласково улыбнулась ей, стра­стно ожидающей моего ухода, — в театр, и ездить в гос­ти к матери. Да мало ли еще что можно сделать, когда ты здесь...

-  Погоди-подожди, — остановил меня полковник. Это была его любимая присказка: если «погоди-подожди», значит, сейчас обязательно последует что-то очень важ­ное для него. — Я правильно тебя понимаю? Чтобы я остался жив, ты будешь писать, но для этого ты должна продолжать ездить туда, и тогда ты можешь погибнуть?.. Значит, ты хочешь, чтобы я здесь лежал и ждал этого «никогда»?

Бог миловал. Мы оказались удачливы — мы оба живы. Опять. Одно плохо: пока полковник выздоравливал, я писала неважно. Потому что за это время он-то успел

все: встать на ноги, окрепнуть, использовать все свои «военные» отпуска, съездить на курорт, наговориться и наиграться с сыновьями, побывать с женой в театре «больше десяти раз» (его слова)...

А я? Я очень подвела его. Война, окончание которой я пообещала Миронову, так и не завершилась. И он снова вернулся туда, где даже совсем зрелые люди выучивают истинный смысл слова «никогда». И теперь мы оба с ужасом ждали, когда же оно наступит и для нас, и бо­ялись одного: что некому будет однажды заорать на весь владикавказский аэропорт: «Понимаешь, мы живы! И на этот раз!»

Так и случилось: теперь — некому. В декабре 2001 года полковник Миронов скончался от ран, несовместимых с жизнью.

далее

к оглавлению


 

 

 

 

tapirr.com 

 Библия

  Георгий Чистяков

Помогите спасти детей!

Используются технологии uCoz