Анна Политковская ВТОРАЯ ЧЕЧЕНСКАЯ

 

tapirr.com 

 

ис kunst во

 

литература

 

записи Живого Журнала

     

политика и общественность

   

поиск по сайту

 

 Церковь Христова

 

 Мессия Иисус

 

 

 

 

 

ссылки

   

оставьте отзыв

 

 

  tapirr.livejournal.com Живой Журнал tapirr

 

 

tapirr.com

Анна Политковская   Вторая Чеченская

 

к оглавлению

 

ЛОНДОН. МАЙ 2002. ИНТЕРВЬЮ

.

..Итак, пора обратно в Лондон (см Лондон. Май 2002. Встреча) На интер­вью с Ахмедом Закаевым спецпредставителем Аслана Масхадова.

 

-  Было очень много разговоров о так называемых мирных переговорах Закаев—Казанцев — переговорах между вами и полномочным представителем президента Путина в Южном федеральном округе генералом Викто­ром Казанцевым. Все писали, включая мировое сообще­ство: мол, дело мира в Чечне сдвинулось с мертвой точ­ки. Однако финал был как-то размыт. Чем же все-таки эти переговоры закончились?

-  Ничем. Встреча состоялась 18 ноября 2001 года как результат заявления Путина от 24 сентября о сдаче ору­жия. И заявление, и встреча в большей степени носили пропагандистский характер, направленный на Европу и Буша, — это ведь было после «11 сентября». Изначально ничего особенного мы и не ждали от этого. Но для нас было принципиально важным встретиться и еще раз попытаться поговорить. Однако диалога не получилось. Потому что Виктор Германович — не самостоятельный политик, который может принимать решения. В последу­ющем, как мне показалось, он даже не сумел довести наверх, Путину, те наши предложения, которые были сделаны. Ну, а с его стороны вообще не было никаких предложений. Кроме — «сдавайтесь, присоединяйтесь, и мы будем жить дружно».

-  Надо понимать, это было предложение об амнис­тии боевикам?

-  Никакой амнистии. И речи об этом не было. Про­сто: «Хватит. Навоевались. Надо объединиться».

-  Чем Казанцев это мотивировал 18 ноября 2001 года?

-  Тезисом о единой и неделимой России. Больше ни­чем. Мы три часа с ним проговорили, но предложений, хоть каких-то, которых мы ждали, так и не последовало. Ни одного, направленного на то, чтобы завершить этот конфликт. У нас же, напротив, были предложения, ко­торые могли бы способствовать прекращению боевых действий и, в дальнейшем, нормализации обстановки в Чечне.

-  А сейчас еще можно реализовать ваши предложе­ния? Время не упущено?

-  Конечно.

-  Так какие же они? Скажите.

-  Первое: немедленное прекращение всех боевых дей­ствий со всех сторон. Второе: создание двухсторонней ра­бочей группы для ведения переговоров. Или государствен­ных комиссий, или правительственных — на «их» выбор. Третье: немедленное прекращение «зачисток», которые ни к чему, кроме дальнейшего взаимного отчуждения, не ведут. Четвертое: возобновление сотрудничества с Масхадовым, конечно.

-  В качестве кого?

-  В качестве субъекта переговоров. Безусловно, пер­вого лица на них. Я сказал тогда Казанцеву, что у нас есть формула, которая позволяла бы России говорить о целостности государства...

-  Без Чечни? Какая же это формула?

-  Ну, это тоже предмет переговоров. Но она действи­тельно есть.

-  Вы передали Казанцеву ваши предложения и на бумаге? Или только устно?

-  На бумаге, конечно. Но по тому, что он вообще ничего не записывал, я понял, что ведется запись. Он сказал: «Я все это доведу до президента». Я спросил его: «Вы теперь знаете, что для нас приемлемо. Будет ли это приемлемо для Путина? Ваше мнение?» Он ответил: «Уве­рен, на 99 процентов — «да», и встреча будет иметь раз­витие. Но на 100 процентов, конечно, решение будет при­нимать президент».

- И?..

-  И ничего. На этом все закончилось. Потом продол­жались контакты на уровне наших помощников, замес­тителей. По телефону. Но мы с ним больше не разговари­вали даже по телефону.

-  Почему?

-  Потому что события дальше стали развиваться так, что с нашей стороны продолжать диалог было бы амо­рально, невозможно — «зачистки» не только не прекра­тились, но ужесточились намного. И мы не делали попы­ток встретиться — и они... Хотя, чтобы возобновить мир­ные переговоры, технически проблем нет.

-  Вы были тогда с Казанцевым один на один?

-  Да. В международной зоне аэропорта «Шереметье­во». Вылетал я в Москву, безусловно, не один. Мы лете­ли на частном самолете вместе с лидером Турецкой ли­берально-демократической партии. Он являлся гаран­том моей безопасности. О нашей миссии было офици­ально поставлено в известность турецкое посольство в Москве.

-  В каком виде на сегодняшний день существует мир­ный процесс?

-  Нету его. Никакого мирного диалога. Война про­должается. Моя точка зрения состоит в том, что сегодня в российском руководстве нет человека, который может взять на себя ответственность и прекратить войну. Ни Путин, ни премьер-министр... Никто.

-  Почему?

-  Убежден, они абсолютно не контролируют ситуа­цию в Чечне. Военные диктуют России стиль поведения сегодня. Существенная разница между Ельциным и Пу­тиным состоит в том, что Ельцин, при всех его пробле­мах, имел очень низкий рейтинг, но высокий автори­тет — а у Путина вроде бы есть высокий рейтинг, но нет авторитета. Решение же об окончании войны требует ав­торитета, потому что только авторитет дает право на про­явление политической воли.

-  В апреле в Ингушетии, граничащей с Чечней и все годы войны являющейся прифронтовой территорией, прошли президентские выборы. Как известно, бывший президент Руслан Аушев, симпатизирующий Масхадо-

ву, добровольно ушел в отставку, не имея сил дальше сопротивляться давлению Кремля. В результате на ап­рельских выборах победил ставленник администрации президента Путина генерал ФСБ Мурат Зязиков. На ваш взгляд, как может повлиять победа Зязикова на ход вто­рой чеченской войны? Как она может изменить полити­ку вашей — масхадовской стороны?

-  На наше дело это никак не повлияет. Я думаю о том, что это значит для самой Ингушетии, где сотруд­ник ФСБ был фактически назначен президентом Пути­ным. Думаю, в Ингушетии готовится «вторая Чечня». Военным нужно расширение военной зоны, поскольку все, что можно было выбить из Чечни, они выбили, все, что можно было вывезти, — вывезли. Война в самой Чеч­не, если сравнить нынешнюю ситуацию с той, что была в 1999—2000 годах, очень непопулярна в военной среде. Дальше «вариться» на этой территории невозможно — должно быть развитие, потому что военные не хотят упус­кать свои лидирующие позиции в стране. А сохранить их они могут, только создавая новые локальные войны и конфликты. Для такого государства, как Россия, которое еще не отказалось от имперских традиций и еще не сфор­мировалось как правовое государство, — России, такой, какая она есть, необходим враг. Для внешнего врага сил не хватает, а внутреннего всегда можно назначить. Сна­чала назначили чеченцев, теперь очередь за ингушами, которые якобы лояльны к чеченцам.

-  На ваш взгляд, когда можно ожидать войну в Ин­гушетии?

-  Думаю, скоро: летом—осенью. Теракт в Каспийске неслучаен, и я совершенно определенно заявляю, что ни чеченцы, ни сочувствующие нашему делу к нему не причастны.

-  Тем не менее, полевого командира Раббани Хали-лова правоохранительные органы ищут практически с первых часов после теракта, об этом широко объявлено через СМИ. Почему вы уверены, что Халилов не имеет отношения к теракту?

-  Я не могу сказать: имеет он отношение или не имеет. Я знаю одно, что он не имеет отношения к чеченцам —

к нам. Для нас эта фамилия возникла так же, как для всех остальных, — после теракта 9 мая. Из телевизора.

-  Так вы не знаете такого полевого командира? Ха-лилова?

-  Нет. Человек с такой фамилией не воевал в наших рядах ни в первую, ни во вторую войну. Ни в одном под­разделении такого человека не числилось. Хотя дагестан­цев было достаточно... А уверен я только в том, что у российских спецслужб в арсенале еще много подобных фамилий, которые для меня ничего не будут значить, я их просто не буду знать — они будут для общественно­сти, чтобы создавать видимость расследований, следствен­ных мероприятий, поисков...

-  А Масхадов? Он Халилова знает?

-  Нет — 100 процентов. Уверен, большинство чечен­цев его тоже не знают.

-  Что вы можете сказать о смерти Хаттаба и Басаева? Можете ли вы подтвердить или опровергнуть эти факты, с вашей стороны?

-  Басаев жив. Хаттаб мертв. Но никакого отношения спецслужбы России к смерти Хаттаба не имеют — они только получили видеокассету с его мертвым телом. Спецслужбам его смерть невыгодна — теперь, чтобы придумать нового Хаттаба для российской обществен­ности, нужно очень много времени. Кассету они полу­чили задолго до ее публичного показа и не хотели ее показывать. Однако было давление с американской сто­роны, поскольку американцы, подозревая Хаттаба в свя­зях с Аль-Каидой, требовали от российских спецслужб конкретных результатов по Хаттабу в общей борьбе с международным терроризмом. Поэтому дальше молчать было нельзя, нескладно как-то... Вот и получилась ин­формация о «сверхсекретной операции». Ничего же этого не было. Хаттаб умер своей смертью.

-  От чего?

-  Он просто утром не проснулся.

-  Собственно, так и говорят наши информаторы — офицеры спецслужб: сверхсекретная операция состояла в том, что засланный агент сумел отравить Хаттаба. Из­вестно ли вам, проводилось ли вскрытие? Был ли судмед-

эксперт? Существует ли официальное свидетельство о его смерти? Где похоронен Хаттаб? Иначе с Хаттабом получится все то же самое, что мы уже проходили с Ду­даевым: напустили тумана, нет документов, нет моги­лы, и большинство чеченцев верит, что он жив...

-  Судмедэксперта не было. Смерть Хаттаба никак официально не фиксировалась. Похоронен он в Чечне. В Ножай-Юртовском—Веденском районе — в горной ча­сти. Чепуха то, что заявляет его брат, — вроде тело Хат­таба вывезено в Саудовскую Аравию. Никаких возмож­ностей для тайного перевоза тела из Чечни в Саудов­скую Аравию не было.

-  Кто из чеченских полевых командиров присутство­вал на похоронах Хаттаба?

-  Никто. Только его личное окружение.

-  Как вы относитесь к тому, что многие СМИ, вслед за представителями ФСБ и администрации президента, обсуждая его смерть, называли Хаттаба «культовой» фи­гурой?

-  Хаттаб много сделал. Но Хаттаб был один из рядо­вых бойцов чеченского сопротивления. Я никогда не со­глашусь с тем, что кто-либо — Джохар Дудаев, Шамиль Басаев, Аслан Масхадов — «культовые» фигуры. Изна­чально этот подход — персонификация нашей пробле­мы — носит исключительно пропагандистский характер. Был Дудаев — говорили, что не станет Дудаева, и все будет закончено. Потом «культовым» сделали Радуева и говорили: не станет Радуева, и все будет закончено... Уверен, не станет Радуева, Масхадова, Закаева, Басае­ва, Хаттаба — ничего не изменится, потому что эта че­ченская проблема — политическая. Пока она не будет решена, все обречено на продолжение.

-  И Басаеву вы также не отдаете «культовых» рега­лий?

-  Нет, абсолютно.

-  Вы сказали: Басаев жив. Как это доказать? Считает ли Масхадов, что Басаев жив?

-  Да, я разговаривал с Масхадовым позавчера, он так считал. Повторю, что даже если все — начиная с Масхадова — будем мертвы, от этого у Ястржембского

или Путина меньше проблем не станет. В том смысле, который они вкладывают. Политическая проблема между Россией и Чечней не может быть представлена персони­фицированно. Такая попытка нужна, чтобы затянуть то сумасшествие, которое продолжается в Чечне.

-  Есть ли сейчас в мирном процессе — тайном, быть может, какая-то роль у Березовского?

-  Что касается Березовского, то он для нас — реаль­ный человек, который выступил в оппозиции к режиму Путина. Никакой роли он сегодня просто играть не мо­жет. Роль могут играть только те, кто влияет на Путина. А те, кто влияет, пока заинтересованы в продолжении войны. Никого другого в его окружении нет.

-  Одна из самых больших проблем Чечни — в том, что никто не знает точных цифр. Сколько людей погиб­ло? Сколько живы? Сколько боевиков? Ястржембский даже официально «плавает» в цифрах...

-  У нас есть попытки фиксировать, но это очень слож­но. Мы считаем: погибло примерно 300 тысяч за обе вой­ны. 120 тысяч — в первую. Остальные — в эту.

-  А сколько сейчас боевиков?

-  Называть цифры нет смысла. Идет партизанская вой­на. Сколько нужно — пять, десять лет — столько она и будет продолжаться. До тех пор, пока...

-  Пока?.. Что такое для вас — конец войны? Кон­кретно, понятно и осязаемо. В каком виде вы примете окончание второй чеченской войны?

-  Прекращение боевых действий. Выход Масхадова из подполья — основное условие. Гарантии его безопас­ности... Никакого второго Хасавюрта, конечно, не будет. Никаких помпезных переговоров тоже. Но российские войска в Чечне не останутся. Я в этом абсолютно уверен.

-  А я — нет.

-  Если мы проживем еще год-два, вывод будет.

-  Что вам дает эту уверенность?

-  Против логики все-таки сложно идти. В той ситуа­ции, в которой сегодня войска находятся в Чечне, в по­ложении карателей, которое они сами себе там опреде­лили, — они обречены на уход. Можно год-дьа-три тя­нуть, но народ нельзя победить. Мы, например, никогда не ставили задачу — победить российские войска, но они — ставят. Чеченцы, самое главное, выдержали вре­мя, когда эта война была популярна для Путина. Теперь она очень непопулярна. Поэтому мы выдержим и дальше. Люди, даже которые сейчас эмигрировали, никогда не забудут того, что произошло, и не простят. Даже если сегодня война бы закончилась и была сохранена та же политическая составляющая во взаимоотношениях Чеч­ни и России, война обречена возобновиться через пять лет. Потому что появится новый Джохар Дудаев, новый Басаев, новый Масхадов, который снова поднимет на­род, напомнив ему, что было... Заметьте, каждый раз мы проходим более ужесточенную форму карательных ак­ций со стороны России. Поэтому сегодня, не разрешив основной вопрос, прекратить сопротивление — значит, обречь себя через пять лет на более страшные акции. Се­годня это осознали все. Даже те, кто в начале войны по­дыгрывал Путину. Например, Руслан Хасбулатов.

-  Кто сегодня может вести переговоры с Кремлем от имени чеченского народа?

-  Должен вести только Масхадов.

-  Вы уверены в том, что лично вы и Масхадов — представляете сегодня чеченский народ?

-  Я ждал этот вопрос. Да, я сегодня не там. Да, я себя чувствую некомфортно, я комплексую, потому что я не там... Но в то же время меня успокаивает то, что Масха­дов находится там. А я его представляю. Чеченский народ избрал Масхадова, значит, Масхадов представляет че­ченский народ. А я — спецпредставитель Масхадова, и в этом смысле тоже представляю чеченский народ. И ни­когда никакого назначенца из Москвы чеченцы не при­знают. Такие попытки продолжаются с 1991 года, вплоть до Кадырова сейчас, и не получается ничего.

-  Ваше отношение к Кадырову — нынешнему главе администрации Чечни.

-  И у нас, и у вас не принято говорить о покойниках плохо. Надо говорить хорошо. А хорошего ничего сказать не могу.

-  Каково политическое будущее Кадырова, на ваш взгляд?

-  У него нет будущего в Чечне.

-  А Кадыров говорит, что у вас нет будущего в Чеч­не. И у Масхадова тоже...

-  Уверен, его физически уничтожат те, кто его дер­жит у власти. До момента вывода войск из Чечни. Кстати, я не исключаю и стихийный выход. Кадыров — абсолют­но не чеченская проблема. Это проблема тех, кто его вырастил и посадил. Кадыров сегодня провоцирует на­род и призывает к гражданской войне внутри Чечни — против врагов Кадырова и его людей. Это происходит для того, чтобы, развязав ее, уйти от ответственности за страшные преступления, которые совершены в Чечне.

-  Не он один бегает от ответственности...

-  Мы со своей стороны — и Масхадов, и я — готовы предстать перед Международным судом и нести ответ­ственность в той мере, в которой мы виноваты во всем случившемся в Чечне. Рядом с военными преступника­ми. Уверен, при любом исходе — такой процесс будет. Если чеченцам не удастся его добиться, война между Чечней и Россией никогда не закончится. До сих пор российские генералы делали на чеченской крови только карьеры, получали ордена, звания, обогащались, стано­вились политиками... Но никто ни разу не ответил. И если опять этого не будет, мы обречены на повтор. Россий­ский генералитет привык расти на чеченской крови и самостоятельно не откажется от этой традиции.

-  Но и у вас, в вашей среде, тоже не все так просто. Разве в ваших рядах — единство?

-  А у нас был повод — например, один день переми­рия — чтобы подтвердить, что Масхадову кто-то из от­рядов не подчинился? Разве у Масхадова была возмож­ность отдать приказ всем отрядам — не стрелять?.. И кто-то ему ответил: «Нет, Аслан»? Такого факта у нас нет. И приказа не было. И перемирия тоже, которое бы кто-то из его подчиненных нарушил. Что позволило кому-либо говорить, что Масхадов не контролирует силы сопро­тивления? С 1993 года чеченцам внушают, что они — враги друг другу... А у нас — свой менталитет. В отличие от других народов, от прочих восточных людей, кровь на

нас действует отрезвляюще, а не наоборот. Потому что каждый знает: за эту кровь надо будет отвечать.

-  Тем не менее 18 чеченских омоновцев были взор­ваны в конце апреля в Грозном, и командир ОМОНа Муса Газимагомадов должен теперь отыскать и уничто­жить убийц. Он ведь несет ответственность перед семья­ми тех, кого он зазвал в отряд, а они погибли... Разве это не внутричеченская гражданская война?

-  У меня нет никаких сомнений, что это сделали российские спецслужбы.

-  Почему, собственно, они? Все говорят... Но как доказать?

-  Менталитет у нас такой. В чеченских подразделени­ях ничего нельзя скрыть. Ну хоть как-нибудь, но он дол­жен сказать, что это сделал он. Хоть кому-то... А тот, кому сказали, ну хоть кому-то еще должен сказать, что он знает, кто это сделал... А сегодня нет такого человека.

-  Сегодня много разговоров на всех уровнях, и среди чеченцев тоже, о поиске некой компромиссной фигуры в качестве главы Чечни, которая могла бы устроить и большинство чеченцев, и Кремль. Как вы к этому отно­ситесь?

-  Никаких компромиссных фигур не будет. Есть пре­зидент, которого избрал народ...

-  А он возьмет и отречется... Об этом многие чечен­цы сегодня говорят.

-  Не отречется.

-  Почему вы в этом так уверены?

-  Он — не Шамиль (Басаев). Разница между назна­ченцем и избранным президентом огромная. Дудаев был избранным и не отказался — он погиб. Масхадов никог­да не сбежит, не откажется, не отречется. А жизнь или смерть — это в руках Всевышнего.

-  Тем не менее такой сценарий существует, и его рисуют сами чеченцы — зачем лицемерить? — что в пер­вый день конца войны и выхода из подполья Масхадов покинет свой пост, передав полномочия той самой ком­промиссной для всех фигуре, которую сейчас ищут. Как вы к этому относитесь?

-  Аслан не уйдет так. Это не вотчина Масхадова — а воля народа. Ее невозможно перепоручить. Никто это­го не допустит.

-  Но есть люди — депутат Асланбек Аслаханов, тот же Руслан Хасбулатов, например, — которые готовы и имеют соответствующие предложения от Кремля стать этими переходными компромиссными фигурами. Ком­промисс состоит в том, что надо пойти на компромисс ради спасения народа. Перехода от Чечни масхадовской — к какой-то другой...

-  Не Кремль это будет решать, куда будет этот пере­ход. Чеченцы будут решать.

-  В каком виде ждать такого решения?

-  Через выборы. Пройдут другие выборы, изберет на­род Аслаханова — будет президентом Аслаханов.

-  Как вы считаете, когда такие выборы возможны?

-  Думаю, война будет продолжаться еще год. Потом — выборы.

-  На ваш взгляд, в чем главная ошибка Масхадова?

-  Не только его. Наша ошибка — его соратников, кто прошел с ним первую войну, — состоит в том, что мы приняли за чистую монету ту пропагандистскую улов­ку, которую нам бросил Кремль после Хасавюрта, — что мы победили в первую войну. Это была наша трагичес­кая ошибка, за которую мы сейчас и расплачиваемся. И не только мы, но и весь наш народ. Дело в том, что ни­какой победы не было. 120 тысяч погибли... Разрушена вся инфраструктура, стерты с лица земли села и города... А мы праздновали победу. Награды присваивали, звания. Если бы мы с того дня стали предъявлять счет как жерт­вы антинародной войны, может быть, второй войны во­обще бы не случилось. Но мы не сделали этого, и на победной волне наломали столько дров... Сравнить мож­но только с детским садом. Российские спецслужбы нас развели и привели к национальной трагедии. При любом исходе чеченцы — жертвы войны.

-  Ну, жертв уже слишком много. Со всех сторон. Как лично вас изменила вторая чеченская война?

-  Ничего не могу сказать, кроме одного: к осозна­нию многого я пришел только в ходе второй войны. И к

тому, что мы были наивны и поверили, что это так про­сто может закончиться, как Хасавюрт.

-  Вы стоите по-прежнему на позициях суверенитета для Чечни?

-  Если есть какая-либо другая форма, которая будет гарантировать безопасность чеченскому народу, мы го­товы ее принять. Но не с этим руководством — не с Пу­тиным об этом говорить.

-  По всей видимости, разговор состоится не скоро — Путин рассчитывает на второй срок.

-  Это проблема России.

-  Проблема России — проблема Чечни...

-  Безусловно. Но дело в том, что от чеченцев сейчас зависит очень мало. Нам осталось только продолжать со­противление. Ничего другого. Я хочу, чтобы вы меня пра­вильно поняли. Я комплексую, потому что говорить о сопротивлении здесь, сидя в холле отеля очень далеко от Чечни, не в моей натуре. Я всегда был в процессе, в гуще событий. А сейчас, волей судьбы, — здесь. Но уже очень многие чеченцы осознали, что другого выбора, кроме как продолжать сопротивление, независимо от меня, Масхадова, Басаева, — у них нет. Это осознало, прежде всего, молодое поколение.

-  Но вот, представим, Масхадова Путин приглашает в Кремль, на переговоры. И что? Он откажется?

-  Да, теперь уже не поедет. Во-первых, нет гарантий безопасности.

-  Хорошо. Встреча — в «Шереметьево», как у вас с Казанцевым?..

-  В «Шереметьево» — тоже. Не из-за страха. Масхадов просто не имеет права на ошибку.

-  Ладно, вам звонит Казанцев и говорит: «Давайте встретимся вновь».

-  Я тоже скажу: «Нет». Опять — под какую-то поли­тическую конъюнктуру играть? Или Буш приезжает... Или еще что-нибудь... Нет.

-  А вам лично война не надоела?

-  А у меня есть выбор?

-  Как вы представляете свое возвращение в Чечню?

-  Это — личный вопрос. Я не могу объяснить... Но на белом коне.

-  Где Масхадов предполагает жить после войны?

-  В Чечне. Я ни на минуту не сомневаюсь в этом. И я нахожусь не в Чечне только потому, что мне сегодня поручено представлять Масхадова в Европе и междуна­родных институтах. Я из Чечни не вышел — меня оттуда вынесли, раненого. И я вернусь. Ради этого и живу.

-  Кому, как вам кажется, в Чечне будут ставить па­мятники после второй чеченской войны?

-  Никому. Героев в этой войне уже не будет. Как и победителей. Нация полностью унижена, оскорблена. Ге­рои до этого свой народ не доводят.

 

Послесловие

Люди звонят в редакцию, люди пишут письма и очень часто спрашивают одно и то же: «А зачем вы всё это пишете? Зачем нас пугаете? Зачем это нам?»

Уверена, так надо. По одной простой причине: мы современники этой войны, и все равно нам отвечать за неё... И тогда не отговоришься классическим советским: мол, не был, не состоял, не участвовал...

Так знайте же. И вы будете свободны от цинизма.

И от расизма, в вязкий омут которого все более ска­тывается наше общество.

И от скоропалительных и страшных личных решений о том, кто есть кто на Кавказе, и есть ли там сегодня вообще герои...

 

Приложение

Что такое Чечня? Кто такие чеченцы? Сколько было российско-чеченских войн? Кто за что воевал и воюет?

Сначала несколько объективных характеристик. Чеч­ня — небольшая территория, расположенная на северо­восточных склонах Главного Кавказского хребта. Чечен­ский язык относится к восточнокавказской (нахско-дагестанской) языковой ветви. Сами себя чеченцы называ­ют нохчами, чеченцами же их нарекли русские, предпо­ложительно в 17-м веке. Рядом с чеченцами жили и жи­вут ингуши — народ, очень близкий им и по языку (ин­гушский и чеченский ближе, чем русский и украин­ский), и по культуре. Вместе эти два народа именуют себя вайнахами. Перевод означает «наш народ». Чеченцы — самый многочисленный этнос Северного Кавказа.

Древняя история Чечни известна довольно плохо — в том смысле, что осталось мало объективных свидетельств. В Средневековье вайнахские племена, как и весь этот регион, существовали на путях перемещения огромных кочевых тюркоязычных и ираноязычных племен. И Чин­гисхан, и Батый пытались покорить Чечню. Но, в отли­чие от многих других северокавказских народов, чечен­цы все равно держали вольницу вплоть до падения Золо­той Орды и не подчинялись никаким завоевателям.

Первое вайнахское посольство в Москву состоялось в 1588 году. Тогда же, во второй половине 16-го столетия, на территории Чечни появляются первые небольшие ка­зачьи городки, а в 18-м веке российское правительство, приступая к завоеванию Кавказа, организовывает здесь специальное казачье войско, ставшее опорой колониаль­ной политики империи. С этого момента начинаются рос­сийско-чеченские войны, длящиеся до сих пор.

Первый их этап относится к концу 18-го века. Тогда, в течение семи лет (1785—1791 гг.), объединенное войско многих северокавказских народов-соседей под предводи­тельством чеченца шейха Мансура вело освободитель­ную войну против Российской империи — на террито­рии от Каспийского до Черного морей. Причиной той войны стала, во-первых, земля и, во-вторых, экономи­ка — попытка российского правительства замкнуть на себя многовековые торговые пути Чечни, проходившие через ее территорию. Это было связано с тем, что к 1785 году царское правительство завершило строитель­ство системы пограничных укреплений на Кавказе — так называемой Кавказской линии от Каспия до Черно­го моря, и начался процесс, во-первых, постепенного отнятия плодородных земель у горцев, а во-вторых, взи­мания таможенных пошлин с перевозимых через Чечню товаров в пользу империи.

Несмотря на давность этой истории, именно в наше время невозможно пройти мимо фигуры шейха Мансура. Он — особая страница чеченской истории, один из двух чеченских героев, имя, память и идейное наследие кото­рого использовал генерал Джохар Дудаев для свершения так называемой «чеченской революции 1991 года», при­хода к власти, объявления независимости Чечни от Мос­квы; что и привело, среди прочего, к началу десятиле­тия современных кровопролитных и средневеково-жестоких российско-чеченских войн, свидетелем которых мы являемся, и описание чего и стало единственной при­чиной появления на свет этой книжки.

Шейх Мансур, по свидетельству видевших его людей, был фанатично предан главному делу своей жизни — борьбе с неверными и объединению северокавказских народов против Российской империи, за что и воевал вплоть до взятия в плен в 1791 году с последующей ссыл­кой в Соловецкий монастырь, где и умер. В начале 90-х годов 20-го века во взбудораженном чеченском обществе, из уст в уста и на многочисленных митингах, люди пере­давали друг другу следующие слова шейха Мансура: «Для славы Всевышнего я буду являться в мир всякий раз, ког­да несчастье станет опасно угрожать правоверию. Кто за мной пойдет, тот будет спасен, а кто не пойдет за мной.

против того я обращу оружие, которое пошлет пророк». В начале 90-х оружие «пророк послал» генералу Дудаеву.

Другим чеченским героем, также поднятым на знаме­на в 1991 г., был имам Шамиль (1797—1871), лидер сле­дующего этапа кавказских войн — уже 19-го века. Имам Шамиль считал шейха Мансура своим учителем. А гене­рал Дудаев в конце 20-го века, в свою очередь, причис­лял уже их обоих к своим учителям. Важно знать, что выбор Дудаева был точен: шейх Мансур и имам Шамиль именно потому являются непререкаемыми народными авторитетами, что боролись за свободу и независимость Кавказа от России. Это — принципиально для понима­ния национальной психологии чеченцев, поколение за поколением считающих Россию неиссякаемым источни­ком большинства своих бед. При этом и шейх Мансур, и имам Шамиль — совсем не декоративные и вытащен­ные из нафталина персонажи далекого прошлого. До сих пор оба они настолько почитаемы в качестве героев на­ции даже в молодежной среде, что о них слагают песни. Например, самую свежую, только что тогда записан­ную на кассеты автором, молодым самодеятельным эс­традным певцом, я услышала в Чечне и Ингушетии в апреле 2002 года. Песня звучала из всех машин и торго­вых ларьков...

Кем же был имам Шамиль на фоне истории? И поче­му он сумел оставить столь серьезный след в сердечной памяти чеченцев?

Итак, в 1813 г. Россия полностью укрепляется в За­кавказье. Северный Кавказ становится тылом Россий­ской империи. В 1816г. наместником Кавказа царь назна­чает генерала Алексея Ермолова, все годы своего намест­ничества проводившего жесточайшую колониальную по­литику с одновременным насаждением казачества (только в 1829 г. на чеченские земли было переселено более 16 тысяч крестьян из Черниговской и Полтавской губер­ний). Воины Ермолова немилосердно сжигали чеченские аулы вместе с людьми, уничтожали леса и посевы, уце­левших чеченцев изгоняли в горы. Любое недовольство горцев вызывало проведение карательных акций. Самые яркие тому свидетельства остались в творчестве Михаила Лермонтова и Льва Толстого, поскольку оба воевали на Северном Кавказе. В 1818г. для устрашения Чечни была сооружена крепость Грозная (ныне город Грозный).

На ермоловские репрессии чеченцы отвечали восста­ниями. В 1818 г., в целях их подавления, и началась Кав­казская война, длившаяся более сорока лет с перерывами. В 1834 г. наиб Шамиль (Хаджи-Мурад) был провозглашен имамом. Под его руководством началась партизанская война, в которой чеченцы сражались отчаянно. Вот сви­детельство историка конца 19-го века Р.Фадеева: «Гор­ская армия, многим обогатившая русское военное дело, была явлением необычайной силы. Это была сильней­шая народная армия, с которой встретился царизм. Ни горцы Швейцарии, ни алжирцы, ни сикхи Индии ни­когда не достигали в военном искусстве таких высот, как чеченцы и дагестанцы».

В 1840 г. происходит всеобщее вооруженное чеченское восстание. После него, достигнув успеха, чеченцы впер­вые пытаются создать свое государство — так называе­мый имамат Шамиля. Но восстание подавляется со все нарастающей жестокостью. «Наши действия на Кавказе напоминают все бедствия первоначального завоевания Америки испанцами, — писал в 1841 г. генерал Николай Раевский-старший. — Дай Бог, чтобы завоевание Кавка­за не оставило в русской истории кровавого следа исто­рии испанской». В 1859 г. имам Шамиль терпит пораже­ние и оказывается в плену. Чечня — разграблена и разру­шена, однако еще около двух лет отчаянно сопротивля­ется присоединению к России.

В 1861 г. царское правительство наконец возвестило о завершении Кавказской войны, в связи с чем упразд­нило Кавказскую укрепленную линию, созданную для покорения Кавказа. Чеченцы сегодня считают, что в Кавказской войне 19-го века они потеряли три четверти своего народа; с обеих сторон тогда погибло несколько сот тысяч человек. По окончании войны Империя при­ступила к переселению выживших чеченцев с плодород­ных северокавказских земель, отныне предназначавших­ся казакам, солдатам и крестьянству из глубинных рос­сийских губерг.ий. Правительство образовало специаль­ную Комиссию по переселению, которая выдавала де­нежное пособие и транспорт переселенцам. С 1861 по

1865 г. в Турцию было так перевезено около 50 тысяч че­ловек (это цифра чеченских историков, официальная — более 23 тысяч). Одновременно на присоединенных чечен­ских землях только с 1861 по 1863 г. было основано 113 станиц и в них расселено 13 850 казачьих семей.

С 1893 г. в Грозном начинается добыча большой нефти. Сюда приходят иностранные банки и инвестиции, созда­ются крупные предприятия. Начинается бурное развитие промышленности и торговли, принесшее взаимное смяг­чение и лечение российско-чеченских обид и ран. В конце 19-го — начале 20-го века чеченцы активно участвуют в войнах уже на стороне России, их покорившей. Никакого предательства с их стороны нет. Наоборот, существует много свидетельств об их беспремерном мужестве и само­отверженности в боях, об их презрении к смерти и уме­нии терпеть боль и лишения. В Первую мировую этим прославилась так называемая «Дикая дивизия» — чечен­ский и ингушский полки. «Они идут в бой, как на празд­ник, и также празднично умирают...» — писал современ­ник. Во время Гражданской войны большинство чеченцев тем не менее поддержало не Белую гвардию, а большеви­ков, полагая, что это борьба с Империей. Участие в Граж­данской войне на стороне «красных» для большинства современных чеченцев является и сейчас принципиаль­ным. Характерный пример: спустя десятилетие новых рос­сийско-чеченских войн, когда любовь к России потеряли даже те, кто ею обладал, сегодня в Чечне можно встре­тить такие картины, как видела я в селении Цоцан-Юрт в марте 2002 г. Многие дома не восстановлены, следы разрушений и горя повсюду, но памятник нескольким сотням воинов-цоцан-юртовцев, погибших в 1919 г. в боях с армией «белого» генерала Деникина, отреставри­рован (был неоднократно обстрелян) и содержится в пре­красном состоянии.

В январе 1921 г. была провозглашена Горская совет­ская республика, в которую вошла и Чечня. С условием: чтобы чеченцам были возвращены отобранные царским правительством земли и был признан шариат и адаты, древние правила чеченской народной жизни. Но уже че­рез год существование Горской республики стало сходить на нет (полностью она ликвидирована в 1924 г.). А Чеченскую область вывели из нее в отдельное административ­ное образование еще в ноябре 1922 г. Впрочем, в 20-е годы Чечня начинает развиваться. В 1925 г. появляется пер­вая чеченская газета. В 1928-м начинает работать чечен­ская радиовещательная станция. Потихоньку ликвидиру­ется безграмотность. В Грозном открываются два педаго­гических и два нефтяных техникума, а в 1931-м — пер­вый национальный театр.

Однако одновременно это годы и нового этапа госу­дарственного террора. Первой его волной смыло 35 тысяч наиболее авторитетных к тому времени чеченцев (мулл и зажиточного крестьянства). Второй — три тысячи пред­ставителей только-только нарождавшейся чеченской ин­теллигенции. В 1934 г. Чечня и Ингушетия оказались объединены в Чечено-Ингушскую автономную область, а в 1936 г. — в Чечено-Ингушскую автономную респуб­лику со столицей в Грозном. Что не спасло: в ночь с 31 июля на 1 августа 1937 г. были арестованы еще 14 ты­сяч чеченцев, хоть чем-то выделявшихся (образованием, социальной активностью...). Часть была расстреляна по­чти сразу, остальные сгинули в лагерях. Аресты продол­жались до ноября 1938 года. В результате была ликвиди­рована почти вся партийно-хозяйственная верхушка Чечено-Ингушетии. Чеченцы считают, что за 10 лет по­литических репрессий (1928—1938 гг.) погибло более 205 тысяч человек из самой продвинутой части вайнахов.

При этом в 1938 г. в Грозном открывается пединсти­тут _ легендарное учебное заведение, кузница чеченской и ингушской интеллигенции на многие десятилетия впе­ред, прерывавший свою работу лишь на период депорта­ции и войн, чудом сохранивший в первую (1994— 1996 гг.) и вторую (с 1999 г. до сих пор) войны свой уникальный педагогический коллектив.

Перед Великой Отечественной войной уже только чет­верть населения Чечни оставалась неграмотной. Работали три института и 15 техникумов. В Великой Отечественной участвовало 29 тысяч чеченцев, многие из которых ушли на фронт добровольцами. 130 из них были представлены к званию Героя Советского Союза (получили только во­семь, из-за «плохой» национальности), а более четырех­сот погибли, защищая Брестскую крепость.

23 февраля 1944 г. произошло сталинское выселение народов. Более 300 тысяч чеченцев и 93 тысячи ингушей депортировали в Среднюю Азию в один день. Депорта­ция унесла жизни 180 тысяч человек. На 13 лет был за­прещен чеченский язык. Лишь в 1957 г., после развенча­ния культа личности Сталина, выжившим было разре­шено возвратиться и восстановить Чечено-Ингушскую АССР. Депортация 44-го года — тяжелейшая травма на­рода (каждый третий живущий чеченец, считается, про­шел через ссылку), и народ до сих пор панически боится ее повторения; стало традицией всюду выискивать «руку КГБ» и признаки нового готовящегося переселения.

Сегодня многие чеченцы говорят, что самым лучшим временем для них, хоть они и оставались нацией «небла­гонадежных», были 60—70-е годы, несмотря на проводи­мую в отношении них политику насильственной руси­фикации. Чечня отстроилась, опять стала промышлен­ным центром, многие тысячи людей получили хорошее образование. Грозный превратился в самый красивый город Северного Кавказа, здесь работали несколько те­атральных трупп, филармония, университет, знамени­тый на всю страну нефтяной институт. При этом город развивался как космополитический. Здесь спокойно жи­ли и дружили люди самых разных национальностей. Эта традиция была настолько крепка, что выдержала испыта­ние первой чеченской войной и сохранилась до сих пор. Первыми спасителями русских в Грозном выступали их соседи-чеченцы. Но и первыми их врагами были «новые чеченцы» — агрессивные захватчики Грозного времен при­хода к власти Дудаева, маргиналы, пришедшие из сел для реванша за прошлые унижения. Однако бегство рус­скоязычного населения, начавшееся с «чеченской рево­люции 91-го года», большинство грозненцев восприняли с сожалением и болью.

С началом перестройки и тем более с развалом СССР Чечня опять становится ареной политических дрязг и про­вокаций. В ноябре 1990 г. собирается Съезд чеченского народа и провозглашает независимость Чечни, прини­мая Декларацию о государственном суверенитете. Актив­но дискутируется идея о том, что Чечня, добывающая 4 млн. тонн нефти в год, спокойно выживет и без России.

На сцене появляется национальный лидер радикального толка — генерал-майор Советской армии Джохар Дуда­ев, который на пике повсеместных постсоветских суве­ренитетов становится главой новой волны национал-осво­бодительного движения и так называемой «чеченской ре­волюции» (август—сентябрь 1991 г., после путча ГКЧП в Москве — разгон Верховного Совета республики, пере­ход власти к неконституционным органам, назначение выборов, отказ войти в Российскую Федерацию, актив­ная «чеченизация» всех сторон жизни, миграция русско­язычного населения). 27 октября 1991 г. Дудаев был из­бран первым президентом Чечни. После выборов он по­вел дело к полному отделению Чечни, к собственной государственности для чеченцев как единственной гаран­тии, что колониальные замашки Российской империи в отношении Чечни больше не повторятся.

В это же время «революцией» 91-го года с первых ро­лей в Грозном был практически сметен небольшой слой чеченской интеллигенции, уступивший место, в основ­ном, маргиналам, более смелым, жестким, непримири­мым и решительным. Управление экономикой переходит в руки тех, кто не знает, как ей управлять. Республику лихорадит — не прекращаются митинги и демонстрации. И под шумок чеченская нефть уплывает неизвестно куда... В ноябре—декабре 1994 г. в результате всех этих событий начинается первая чеченская война. Ее официальное на­звание — «защита конституционного строя». Начинаются кровопролитные бои, чеченские формирования дерутся отчаянно. Первый штурм Грозного длится четыре месяца. Авиация и артиллерия сносят квартал за кварталом вмес­те с гражданским населением... Война перекидывается на всю Чечню...

В 1996 г. стало ясно, что число жертв с обеих сторон перевалило за 200 тысяч. А Кремль трагически недооце­нил чеченцев: пытаясь сыграть на межклановых и меж­тейповых интересах, вызвал лишь консолидацию чечен­ского общества и невиданный подъем духа народа, а зна­чит, превратил войну в малоперспективную для себя. К концу лета 1996 г., усилиями тогдашнего секретаря Со­вета Безопасности России генерала Александра Лебедя (погиб в авиакатастрофе в 2002 году) бессмысленное

кровопролитие удалось прекратить. В августе был заклю­чен Хасавюртовский мирный договор (подписаны «За­явление» — политическая декларация и «Принципы опре­деления основ взаимоотношений между Российской Фе­дерацией и Чеченской Республикой» — о не-войне в те­чение пяти лет). Под документами — подписи Лебедя и Масхадова, начальника штаба сил чеченского сопротив­ления. К этому моменту президент Дудаев уже мертв — он уничтожен самонаводящейся ракетой в момент теле­фонного разговора по спутниковому аппарату.

Хасавюртовский договор поставил точку в первой вой­не, но и заложил предпосылки для второй. Российская армия посчитала себя униженной и оскорбленной «Хаса­вюртом» — так как политики ей «не дали довести дело до конца», — что и предопределило беспримерно жесто­кий реванш в ходе второй чеченской войны, средневе­ковые методы расправы и с гражданским населением, и с боевиками.

Впрочем, 27 января 1997 г. вторым президентом Чеч­ни становится Аслан Масхадов (выборы прошли в присутствии международных наблюдателей и признаны ими) — бывший полковник Советской армии, с нача­лом первой чеченской войны возглавивший сопротивле­ние на стороне Дудаева. 12 мая 1997 г. президентами Рос­сии и самопровозглашенной Чеченской республики Ичке­рии (Борисом Ельциным и Асланом Масхадовым) был подписан «Договор о мире и принципах мирных взаимо­отношений» (полностью забытый сегодня). Управлять Чеч­ней «с отложенным политическим статусом» (согласно Хасавюртовскому договору) стали полевые командиры, выдвинувшиеся на лидирующие позиции в ходе первой чеченской войны, большинство из которых были людь­ми хоть и отважными, но необразованными и малокуль­турными. Как показало время, военная элита Чечни про­израсти в политическую и экономическую не смогла. На­чалась невиданная грызня «у трона», в результате летом 1998 г. Чечня оказывается на пороге гражданской войны — вследствие противоречий между Масхадовым и его про­тивниками. 23 июня 1998 г. на Масхадова происходит по­кушение. В сентябре 1998 г. полевые командиры, возглав­ляемые Шамилем Басаевым (на тот период — премьер-

министр Ичкерии), требуют отставки Масхадова. В январе 1999 г. Масхадов вводит шариатское правление, начина­ются публичные казни на площадях, но и это не спасает от раскола и неповиновения. Одновременно Чечня стре­мительно нищает, люди не получают зарплат и пенсий, школы работают плохо или не работают вообще, «боро­дачи» (исламисты-радикалы) во многих районах нагло диктуют свои правила жизни, развивается заложничес-кий бизнес, республика становится мусоросборником рос­сийского криминала, а президент Масхадов ничего с этим поделать не может...

В июле 1999 г. отряды полевых командиров Шамиля Басаева («герой» рейда чеченских бойцов на Буденновск, с захватом больницы и роддома, результатом чего стали начавшиеся мирные переговоры) и Хаттаба (араба из Са­удовской Аравии, умершего в своем лагере в горах Чечни в марте 2002 г.) предприняли поход на дагестанские гор­ные села Ботлих, Рахата, Ансалта и Зондак, а также рав­нинные Чабанмахи и Карамахи. Россия должна чем-то отвечать?.. Но в Кремле — нет единства. И результатом чеченского рейда на Дагестан становится смена руковод­ства российских силовых структур, назначение директо­ра ФСБ Владимира Путина преемником дряхлеющего президента Ельцина и премьер-министром РФ — на том основании, что в сентябре 1999 г., после августовских взрывов жилых домов в Москве, Буйнакске и Волго­донске с многочисленными человеческими жертвами, он согласился начать вторую чеченскую войну, отдав при­каз о начале «антитеррористической операции на Север­ном Кавказе».

С тех пор многое поменялось. 26 марта 2000 г. Путин стал президентом России, на полную пиаровскую ка­тушку использовав войну как средство создания образа «сильной России» и «железной руки» в борьбе с ее вра­гами. Но, став президентом, он так войну и не остано­вил, хотя после своего избрания имел для этого несколь­ко реальных шансов. В результате кавказская кампания России теперь уже 21-го века вновь превратилась в хро­ническую и выгодную слишком многим. Во-первых, во­енной верхушке, делающей себе блестящие карьеры на Кавказе, получающей ордена, звания, чины и не желающей расставаться с кормушкой. Во-вторых, среднему и низовому военному звену, имеющему стойкий доход на войне за счет разрешенного сверху повального мародер­ства в селах и городах, а также массовых поборов с насе­ления. В-третьих, и первым, и вторым, вместе взятым — в связи с участием в нелегальном нефтяном бизнесе в Чечне, который постепенно, по мере войны, перешел под совместный чечено-федеральный контроль, осенен­ный государственным, по сути, бандитизмом («крышу-ют» федералы). В-четвертых, так называемой «новой че­ченской власти» (ставленникам России), нагло наживаю­щейся на средствах, выделяемых госбюджетом на восста­новление и развитие экономики Чечни. В-пятых, Крем­лю. Начавшись как стопроцентно пиаровская акция под выборы нового президента России, война впоследствии стала удобным средством лакировки реальной действи­тельности вне территории войны — или увода обществен­ного мнения от неблагополучного положения внутри ру­ководящей элиты, в экономике, политических процессах. На российских штандартах сегодня — спасительная идея о необходимости защиты России от «международного тер­роризма» в лице чеченских террористов, постоянное по­догревание которой позволяет Кремлю манипулировать общественным мнением как заблагорассудится. Что ин­тересно: «вылазки чеченских сепаратистов» теперь возни­кают на Северном Кавказе всякий раз «к месту» — когда в Москве начинается очередной политический или кор­рупционный скандал.

Так воевать на Кавказе можно десятилетия подряд, как в 19-м веке...

Остается добавить, что сегодня, спустя три года пос­ле начала второй чеченской войны, опять унесшей мно­гие тысячи жизней с обеих сторон, никто точно не зна­ет, сколько людей живет в Чечне и сколько вообще че­ченцев на планете. Разные источники оперируют цифра­ми, отличающимися в сотни тысяч человек. Федераль­ная сторона преуменьшает потери и масштабы бежен­ского исхода, чеченская — преувеличивает. Поэтому един­ственным объективным источником остаются результа­ты последней переписи населения в СССР (1989 г.). Че­ченцев тогда насчитали около миллиона. А вместе с чеченскими диаспорами Турции, Иордании, Сирии и некоторых стран Европы (в основном это потомки переселенцев времен Кавказской войны 19-го века и Гражданской войны 1917—20 гг.) — чеченцев было чуть больше миллиона. В первую войну (1994—1996 гг.) погибло око-то 120 тысяч чеченцев. Число погибших в ныне продол­жающуюся войну неизвестно. Учитывая миграцию после первой войны и в течение нынешней (с 1999 г. и до сих пор), ясно, что произошло повсеместное увеличение численности чеченских диаспор за рубежом. Но до каких размеров, вследствие распыленности, — тоже неизвестно. По моим личным и необъективным данным, основан­ным на постоянном, в течение всей второй войны, обще­нии с главами районных и сельских администраций, в Чечне сегодня остается от 500 до 600 тысяч человек.

Многие населенные пункты выживают как автоном­ные, перестав ожидать помощи как из Грозного, от «но­вой чеченской власти», так и с гор, от масхадовцев. Ско­рее, сохраняется и укрепляется традиционное социаль­ное устройство чеченцев — тейповое. Тейпы — это родо­вые структуры или «очень большие семьи», но не всегда по крови, а по типу соседских общин, значит, по прин­ципу происхождения из одного населенного пунта или территории. Когда-то смыслом создания тейпов была со­вместная защита земли. Теперь смысл — физическое вы­живание. Чеченцы говорят, что сейчас существуют более 150 тейпов. От очень больших — тейпы Беной (около 100 тысяч человек, к нему принадлежит известный чечен­ский предприниматель Малик Сайдулаев, а также наци­ональный герой Кавказской войны 19-го века Байсан-гур), Белгатой и Гейдаргеной (к нему принадлежали многие партийные руководители советской Чечни) — до маленьких — Туркхой, Мулкой, Садой (в основном это горные тейпы). Некоторые тейпы играют сегодня и по­литическую роль. Многие из них продемонстрировали свою общественную устойчивость и в войнах последнего десятилетия, и в короткий промежуток между ними, когда существовала Ичкерия и действовал шариат, от­рицающий такой тип образований, как тейпы. Но за чем будущее, пока неясно.

Июнь 2002 г.

 

 

 

Дополнение, написанное в декабре 2002 года

 

ЖЁЛТОЕ НА ЧЁРНОМ

ЖИЗНЬ ПОСЛЕ «НОРД-ОСТА»

 

Все меньше веры в привычное летоисчисление. Все боль­ше кажется, что у каждого из нас свой собственный, личный календарь, и его-то, а не привычные «январь, февраль, март», человек и проживает — в зависимости от обстоятельств, в которые попадает. А может, и сам выби­рает?..

И у меня есть такой календарь на стремительно закан­чивающийся 2002-й, нордостовский год. В моем календа­ре нет никакой хронологии и никакого внешнего смысла. Пока в нем только картинки уходящего года и логика чувств, приведших всех нас к трагедии. «Чувств? И всего лишь?.. — разочарованно протянет кто-то. — А как же анализ? Прагматика? Холодный прогноз?»

Время Путина — и без меня ледяные годы, когда опять дозволено угрохать тысячи жизней «ради светлого анти­террористического будущего». Кому анализировать — есть, а сопереживать — некому. И поэтому дефицитные чув­ства становятся первичны. Лично в моем летоисчислении...

Итак, мой календарь и мои картинки.

Начало декабря. Прошли сороковины по заложникам «Норд-Оста». И вроде бы хоть по чуть-чуть, но всем пора приходить в себя — так положено... А не получается. Со­всем. Может, погода? В Москве — жесткие, бесснежные декабрьские морозы — они душу вынимают, эти упертые нынешние московские морозы. Как неуютно... Кто-то из тех, кто выжил после антимюзикла, иногда приходит ко мне в редакцию.

Вот Ира Фадеева — в дверном проеме. В черном берете, черном пальто и черном свитере. В руках — россыпь чего-то желтого. Это Ира принесла большой букет длинноно­гих желтых роз. В память о сыне. Ире 37 лет, 23 октября она пошла на «Норд-Ост» почти случайно — жили рядом, собрались в театр, билеты оказались просрочены, не раз­деваться же? И она уговорила 15-летнего Ярослава, сына своего, десятиклассника московской школы, пойти на «Норд-Ост». Ира выжила, Ярослав погиб. Сбежав из боль­ницы, Ира опознала его тело в морге, обнаружила вход­ное и выходное пулевое отверстие, получила на руки справ­ку о смерти с прочерком в графе «ПРИЧИНА СМЕР­ТИ», потому что официальная версия — «только четыре застреленных, и все террористами», а Ярослав получался пятый и, значит, идеологически не полезный... И поэто­му — прочерк в графе... И никаких шансов на расследо­вание... И вообще никаких шансов у Иры. Она вышла из морга и бросилась с моста, но ее выловили из Москва-реки, и теперь она страдает так, что нет слов, чтобы утешить; по крайней мере, я их не знаю... И, естествен­но, никакой помощи от лица государства, приговорив­шего ее сына к смерти, потому что она же не жертва террористов — никаких тебе реабилитационных центров, психологов, психиатров... Суициды среди бывших залож­ников — реальность, с которой мы живем в декабре... Желтое на черном.

23 ноября. Раннее утро. Наверное, часов шесть. Очень хочется забыться после бессонной ночи. Телефонный зво­нок: «Анна Степановна, заберите меня из милиции... Я опять что-то не то...» Выскакиваю к машине: Боже, как же холодно, как трясет и колотит... Сытые менты в отде­лении на Ново-Алексеевской улице говорят гнусности. В глубине их заплеванной вонючей каптерки — Илья, за­травленный, грязный, небритый, заблудший, с выраже­нием на лице, будто мать похоронил...

Илья — старый друг моих детей, я его знаю с самого детства, когда он, маленький розовощекий крепыш, при­ходил с виолончелью наперевес в музыкальную школу в Мерзляковском переулке и очень сильно шкодил, донимая педагогов. Год назад выросший до 24 лет Илья стал артистом оркестра в «Норд-Осте». Естественно, играл в тот самый распроклятый вечер. Как хорошо мы понимаем беду, когда она прямиком лупит по нашим близким! «Мама, Илья же ТАМ! — кричал мне по телефону сын 23 октября. — Мама, что делать? Ты можешь как-нибудь ему помочь? Поговори с чеченцами! Мама!» А я никак не могла помочь... Потому что ТАМ нельзя было использо­вать личные связи, ТАМ нельзя было просить за одного, возможно, приговаривая остальных. ТАМ можно было просить только за всех.

Илья просидел все трое суток заложником, заметил, как пошел газ, отключился, но ему повезло — с первы­ми лужковскими «скорыми» попал в токсикологическое отделение Склифа, в лучшее подобное отделение, кото­рое есть в Москве, и его откачали. Но теперь, месяц спу­стя, с ним творится неладное. У него — будто нервы над кожей оказались, он пересматривает всю свою жизнь, но никак не может пересмотреть, и везде видит повод для борьбы... «Анна Степановна, я опять как подросток... Что со мной?» — «Да тебе просто подлечиться надо...» — «Я не могу видеть несправедливость... Анна Степановна! Раз­ве больница поможет? Что со мной, Анна Степановна?»

Итак, конкретно: Илья в милиции, потому что запу­стил в кого-то тостером, подвернувшимся под руку, и «кто-то» возмутился. А до этого Илья пытался воспиты­вать на улице зарвавшегося продавца овощей родом из Азербайджана, потому что прямо на его глазах тот помо­чился на церковную ограду на Сухаревке. А еще Илья зашел в ночной клуб, где обычно собирается весьма ин­теллигентный народ и поэты любят читать новые стихи, и полез в драку с кем-то, кто что-то ему не так сказал...

«Что со мной, Анна Степановна? Возьмите меня от­сюда... Меня в обезьяннике держали, не разрешали си­деть, только стоя...» Один милиционер из всех оказыва­ется понятливым, вникает в катастрофу, произошедшую с хрупким миром этого норд-остовского музыканта, и спрашивает: «Вы на него можете повлиять? Если обещае­те, отпущу». Но как я могу что-либо обещать? Я же не психиатр... Но — обещаю... И милиционер продолжает:

Подержите его пока при себе. Хотя бы какое-то время, пусть остынет, а то опять попадет».

Пока суд да дело — уже 9 утра. Я сажаю Илью в машину, и он тут же засыпает: всю ночь боролся с ветряными мельницами. В 9.30 у меня — выступление на ежегодной конференции «КГБ: вчера, сегодня, завтра», приглашена говорить о том, как вели себя наши спецслужбы, пытаясь противостоять теракту, с 23 до 25 октября. Я иду туда вместе с Ильей. Расталкиваю и сажаю его в дальнем углу красивого театрального зала московской «Геликон-оперы» на Большой Никитской, где КГБ-конференция арендовала зал. Илья снова засыпает, а я делаю свой оклад, не выпуская из поля зрения Илью, боюсь пропустить момент, если вдруг он проснется и опять решит, то вокруг враги... «Что со мной, Анна Степановна?..»

25 октября. То самое «25-е», за которым последовало «26-е», газовое... Террористы выводят заложников под дулами автоматов, те идут гуськом по лестнице со второго этажа на первый, чтобы забрать принесенные в теат-1альное здание воду и сок и отнести их в зал для всеоб­щего пользования. И еще потому, что я об этом просила террористов: условием того, что я приду к ним поговорить, будет обязательная встреча с заложниками. Вот мужчины и мальчики теперь мне навстречу, друг за другом, обречено. Один кричит: «Вы! Там! Принесите дезинфицирующие средства! Я же просил еще утром!» Молодой парень в черном костюме оркестранта шепчет: «Они сказали, что будут убивать с десяти... Уже с десяти... Убивать... Передайте там... Пожалуйста...» И Абубакар, террорист № 2 в «Норд-Осте», хочет выговориться перед смертью — Абубакар, молодой парень, выглядящий стариком. Исповедуется: как дошел до жизни такой. «Как вы тут живете! Хорошо! А мы в лесах! Но мы тоже хотим, как поди!..» «Хо-тим... Хо-тим... Слышите? Мы вас заставим услышать!..» Это эхом со всех сторон — откуда-то сверху, де блок-посты у террористов по зданию... Заложников возвращают опять гуськом.

«Все передала». — «Понял», — одними губами намекает оркестрант. И губы у него белого цвета. Тот, который

кричал про дезинфицирующие средства, позже оказался продюсером мюзикла Васильевым — я узнала его по те­левизору, как он благодарил президента «за все» на послештурмовой встрече в Кремле. А парня с белыми губами больше нигде и никогда не встречала... «Уже с десяти... Передайте...»

Легкомысленное американское 23 октября. Налегке вбе­гаю в гостиницу в Санта-Монике — это такая яркая кра­сота с пальмами на берегу океана, частичка большого американского города Лос-Анджелеса. Я только что про­читала лекцию в местном университете — для студентов, обучающихся журналистике на Западном побережье США, и их преподавателей. В Москве по-прежнему нет учебных заведений, заинтересованных в том, чтобы я что-то там вещала с кафедры, но время от времени мне все-таки хочется поделиться тем, что знаю, и поэтому, как толь­ко кто-то предлагает, мчусь.

Лекция — о нашей жизни и, конечно же, о бесконеч­ной гражданской войне без всяких перемирий, идущей в моем государстве, — о второй чеченской, маниакально репродуцирующей терроризм для внутреннего пользова­ния вот уже четвертый год подряд. Студенты задают удив­ленные вопросы: как же так? А я говорю о резкой ради­кализации отрядов чеченских сопротивленцев, о новом пополнении воюющих рядов за счет желающих мстить родственников замученных, убитых и похищенных лю­дей, о том, что молодых боевиков уже не устраивает уме­ренность Масхадова, что над ним берет верх Басаев...

Итак, вбегаю в гостиницу, портье говорит, что мне звонили из Москвы, из газеты, в которой я работаю, что там что-то случилось... Звоню, говорят: «Захват заложни­ков. Захвачен «Норд-Ост». Что делать, никто не знает...» — «Кто не знает?» — «Никто не знает». — «А Путин?» — «Молчит». Наступает ночь, в гостиницу звонит Лена Милашина, наш корреспондент: «Террористы хотят, чтобы вы к ним пришли. Только что выдвинули требование. Вы должны сказать «да» или «нет» в прямом эфире телеком­пании РЕН-ТВ — вам сейчас оттуда позвонят». Звонят. Говорю: «Да». Сын прорывается сквозь набравший силу обвал телефонных трелей: «Ты этого не сделаешь! Ты не делаешь! Мы не вынесем! Ты просто не понимаешь, что т творится!» Мы разговариваем плохо — обреченно, сын очень переживает, он устал переживать за меня, он уже даже не может выразить словами, как все, кто рядом со ной, устали от этих переживаний, от того, что их жизнь состоит из них... Сын просто свирепеет, не добившись от меня четкого: «Конечно, не сделаю».

Но позже именно он мне поможет больше всех остальных во всем, что будет касаться переговоров с террористами, он будет держать с ними связь по телефону до моего прилета из Лос-Анджелеса, за что после штурма к нему сядут на хвост фээсбэшники, слушая его телефонные разговоры... Но это — потом, после, а когда я, в перерывах между ходками в «Норд-Ост», буду сидеть в штабе...

Штабе — по чему? По каким делам? У меня так и нет ответа на вопрос. Скорее, наверное, штабе по захвату, гм по освобождению — как выяснится позже.

Так вот, я буду сидеть 25-го где-то к ночи в этом штабе с офицером по имени Женя, меня будет трясти, как в лихорадке, от страха и холода — полил, как назло, дождь, пальто мокрое, сушить негде... И вот тут-то опять позвонит мой сын и скажет, что «он подумал», и, наверное, будет лучше для всей ситуации — «террористы не придерутся, ведь правда?» — если именно он, а не кто-то ругой, будет таскать со мной в здание воду и сок, потому что он же просто сын, а не из спецслужб, и мы похожи, и в паспорте понятно, что сын, и «это успокоит террористов...»

Я передам наш разговор офицеру Жене — в том смысле, что, может, действительно, так будет лучше для всех? Ведь голова у всех в тот момент работала в одном направлении: как помочь, черт побери? Как? И Женя посмотрит на меня слишком внимательно и спросит: «Вы что, того хотите?» И только тогда я очнусь и отвечу: «Только через мой труп». И засмеюсь.

Почему — засмеюсь? Ведь на следующее утро, когда трупы станут развозить по моргам, а родственники упрутся в запертые ворота больниц, и все мы будем сгорать

на костре собственного бессилия помочь им, я приеду в редакцию и расскажу про сына с его поздневечерним предложением накануне своему главному редактору, и Дима, наш главный редактор, заплачет: «Какие же у нас дети!» — а я вдруг пойму, что ночью засмеялась, и так стыдно, и чуть не втравила сына, и вообще, что у меня уже и слез-то не осталось... Не осталось после прожитого 2002 года -  такого, каким он оказался. С бесконечными «зачистками» в Чечне, с беспрерывной чередой увиден­ных трупов, с тем, что приходилось работать, как похо­ронная команда...

2 декабря, опять раннее утро. Звонок с «Эха Москвы»: «Прокомментируйте, пожалуйста, что в Чечне ночью уби­та глава администрации селения Алхан-Кала Малика Умажева». «То есть как — убита? Это достоверно?» И начи­наю орать, потому что «достоверно».

Военные весь вечер накануне катались по селу на БТРах, а в полночь, в самый что ни на есть комендантский час, неизвестные в камуфляжах и масках вошли в дом Мали­ки, вывели ее в сарай. Племянницы-подростки, которых она воспитывала после гибели брата, хватались за «ка­муфляжи», умоляли не убивать, но ничего не помогло — Малику расстреляли, и гады, поднаторевшие за войну приканчивать в том числе и 54-летних женщин с давле­нием, больным сердцем и вечно отекшими ногами, уда­лились.

Погибла еще одна моя «героиня», я писала о Малике. Единственной и неповторимой. О чем, конечно, знали не все. Потому что не хотели знать. Но какая, собственно, разница? Малика стала главой администрации одного из самых сложных чеченских сел — Алхан-Калы («бараевское» село, бесконечные «зачистки», расстрелы, изуро­дованные трупы), когда убили предыдущего главу. И разум вроде бы должен был ей твердить: «Сиди тихо, будь осторожна...» А она сделала прямо противополож­ное — стала самым смелым и отчаянным сельским голо­вой в этой убийственной для каждого человека зоне во­енной анархии, какова Чечня. И то, как она себя вела, было подвигом. Одна, безоружная, выходила Малика против танков, вползающих в село. Одна, из всех сель­ских глав одна, прямо кричала в лицо прокурорам-пре­дателям: «Вы — гады!» — прокурорам, испугавшимся ге­нералов и просто фиксирующим пытки и уничтожения людей. А генералам, обманувшим ее и исподтишка убив­шим жителей ее села, она кричала: «Негодяи!» Она неис­тово воевала за лучшую долю для Ал хан-Калы.

И подобного не позволял себе в нынешней Чечне боль­ше никто. Ни один мужчина. Какой бы пост с любой из воюющих сторон он ни занимал.

Ее, скромную в общем-то сельскую начальницу, из­бранную народным сходом, лично и люто ненавидел на­чальник нашего Генерального штаба большезвездный и краснолампасный генерал Квашнин. Причем ненавидел так, что плел о ней всякие лживые гнусности, используя для этого доступ к телекамерам. А она? А она шла только вперед по избранному пути и в ответ на квашнинскую ложь подавала на этого «военачальника» в суд, отлично зная, что против Квашнина боятся пикнуть почти все, кто заседает даже в Кремле, не то что живущие в Алхан-Кале. Зная, что Квашнин не прощает тех, кто его не боится...

Ее гнал  Кадыров со своего «высокого» правительствен­ного порога в Грозном. Потому что панически боялся го­ворить с ней, за словом в карман никогда не лезшей, ни при каких властях. Гнал, потому что знал, что называет она его не иначе как «народопродавцем», хорошо смотря­щимся только на фоне своего кремлевского покровителя, но никак не на фоне того народа, который поставлен «осчастливить». И еще отлично знал: Малика сделает все от нее зависящее, чтобы не допустить Кадырова во «все­народно избранные» «президенты Чечни», куда он сейчас направился. А от нее зависели 20 тысяч голосов. И если бы 20-тысячная Алхан-Кала услышала от своей Малики, что за Кадырова не стоит голосовать, он бы потерял эти 20 тысяч...

Ее обожали односельчане — алхан-калинцы. А Кады­ров не прощает тех, кого обожает народ, потому что его народ ненавидит, и Кадыров знает это отлично...

Я преклонялась перед Маликой, а потому иногда за­давала ей глупые вопросы. Например: «Малика, как же

вы не боитесь быть такой смелой? Ну, ведь убьют же... Не те, так эти». И она отвечала: «Аня, пойми, я чувствую себя Данко...» И я тогда, это было нынешним летом, смутилась. Подумала: «Ну как можно про Малику, на­зывающую себя Данко, написать в московской газете? Наши столичные циники начнут высмеивать...» И не написала...

«Мне очень стыдно теперь, что я не написала», — орала я в телефонную трубку, где на проводе было «Эхо Москвы», сообщившее мне страшную новость... «Хотя бы сейчас пусть звучит: Малика была Данко! Слышите? Ма­лика, которую убили, была Данко! Данко!»

Через некоторое время перезванивает корреспондент с «Эха Москвы»: «Знаете, у нас какие-то технические труд­ности. Запись не получилась...» Не получилась?.. И я вспо­минаю слова Малики с тем же ключевым словом: «Аня, какая шулерская война получилась! Кого я больше всего боюсь? Конечно, федералов. У них нет ничего святого. Как и у наших. Но наши — бандиты. А эти — от имени Конституции».

В тот день в Алхан-Кале лил беспробудный дождь. Малика сидела в своем так называемом кабинете в зда­нии администрации, беспрерывно ставила печати на ка­кие-то бумаги, вносимые и выносимые алхан-калинцами, и всех слегка передергивало: то ли от сырости, то ли от знаний — ведь именно тут, за нынешним Маликиным столом, неизвестные расстреляли предыдущих глав алхан-калинской администрации, да и Малике постоянно угрожают, так что, говорили люди, человек с автоматом может впрыгнуть в окно в любой момент...

Малика, смеясь, тогда рассказывала еще: «Глава на­шей районной администрации постоянно говорит мне одно и то же: «Лучше сама уйди со своего поста, ты меня компрометируешь, меня из-за тебя не повышают...» А я отвечаю: «Не жди, дорогой. И не повысят. Потому что ты ничего не делаешь для своего народа в тяжелый для него момент». Хотя, быть может, именно поэтому и повысят...»

Нет теперь Малики, и того главу действительно, на­верное, повысят — задание «партии и правительства» вы­полнено. Как и представят к награде генерала Броницкого, который обещал ей этим летом, что до следующей «зачистки» она не доживет: «Убрали трех глав админист­раций до тебя. И тебя пошлем туда же...» И — пальцем в небо...

А потом, наговорившись о страшном, мы пошли с Маликой на выпускной вечер в школу № 2. Она сказала напутственную речь 12 выпускникам — трем мальчикам и остальным — девочкам, всем им, которые недавно, вместе с селом, и с Маликой, раскапывали руины, где федералы взорвали тела их односельчан, выбирали руки, ступни, кусочки одежды, а мальчики участвовали в по­хоронах. Малика сказала обычные в таких случаях слова о выборе достойного пути, но в алхан-калинских интерье­рах они были наполнены тем смыслом, который утерян в обычной нашей жизни. О том, насколько от этого выбора зависит сама жизнь — умрешь или выживешь. И что не осталось права на ошибку, и даже на компромисс...

Я вспоминала эти ее слова 25 октября: Мовсар Бараев, лидер террористов, захвативших «Норд-Ост», был из Алхан-Калы...

Заканчивается 2002 год. Праздники подкатывают не­заметно, как всегда. Хочется жить. Но еще больше хочется выть. Желтые Ирины розы никак не вянут и стоят у мое­го стола, будто замороженные. В Москве очень холодно, резко и бесснежно. Будто зимой в пустыне: ветры, земля как камень, и никакого белого пуха.

Анна Политковская Декабрь 2002 г.

 

Еще один Р. S. Совсем последний, так уж вышло

5 декабря. Мрачный, в вечных сумерках Копенгаген — трудно подумать, что город ласковый.

Муниципальная полицейская тюрьма — серая, груз­ная и мрачная, с огромной каменной лестницей, уходя­щей куда-то очень далеко, в тюремное чрево, перераба­тывающее людские пороки.

Стою и мерзну. Жду Ахмеда Закаева. Официальное со­общение Министерства юстиции Дании о его освобожде­нии местные информагентства отстучали полчаса назад (Закаев был арестован 30 октября, по требованию рос­сийской Генеральной прокуратуры об экстрадиции за пре­ступления, не подкрепленные доказательствами).

Закаева всё нет. Не по себе: может, опять что-то слу­чилось?.. Освободили — и снова арестовали?

Незаметно подходит какая-то почти бабушка. В руках сумка, с которой ходят за кефиром. Старенькая куртка. Объясняет, что я должна куда-то с ней пойти. Но поче­му — именно я? Вокруг — много журналистов. И поче­му — именно с ней? Датский язык вперемешку с ан­глийским мало результативен для понимания. Но... Иду... Почему? Объяснить не могу...

Минут десять плутаем по извилистому центру Копен­гагена. Я давно потеряла топографические ориентиры. Следы заметаем? Но кто на хвосте?.. Елки в новогодних огнях к нашей нездешней тревоге равнодушны, повсюду оленьи скульптурки. Моя спутница восторгается предрож­дественским убранством, я же к нему плохо восприимчи­ва. Наконец она делает знак остановиться — пришли. Куда-то надо подняться. Вхожу — какие-то люди. Улыбаются, показывают: «Вперед». Следую — с дивана встает Закаев. Мы оба обескуражены. Оказывается, адвокат увез его прямо из тюрьмы к себе домой — в эту квартиру с поту­шенным светом, и вот уже час Ахмед сидит тут и не слишком понимает, о чем говорят люди вокруг... Я вижу его, и первым делом в голове щелчок: «Я же обещала!»

-  Ахмед, прежде всего, пока не забыла, выполняю то, о чем меня попросили летом. Помнишь, я брала у тебя интервью в Лондоне? И, когда оно вышло в газете, по­ехала в командировку в Чечню, и там ко мне подошла твоя бывшая сотрудница по Министерству культуры или телевидению — точно не помню, и попросила передать тебе привет от нее, где бы и когда бы я тебя ни встретила. Передать обязательно лично. Вот, собственно, передаю, раз встретились.

-  Это кто? Тоиса, наверное?

-  Да, она.

Мы начинаем смеяться. Привет от Тоисы в Копенгаге­не после тюрьмы! Мы смеемся над собой: дожили! Мы знаем, о чем говорим, употребляя восклицательные зна­ки. А датчане стоят вокруг нас, смеющихся на диване, силятся что-то понять о нашей жизни, но им это не дает­ся: в чужой незнакомой квартире людей, говорящих на другом, неизвестном языке, московская журналистка, приведенная туда тайно и пешком, — оказалось, это просьба адвоката, который опасался, что Закаева могут выкрасть российские спецслужбы, вот и забрал из тюрь­мы к себе, — так вот, я, журналистка из московской газеты, спешу передать одному чеченцу давно обещан­ный привет от другой чеченки, с которой им встретиться на этой земле сейчас невозможно...

В какую омерзительную войну мы все вляпались, как она всех нас перетасовала, и все может закончиться в один миг, и никто из тех, кто причастен к этой войне, не может быть уверен, где, когда и кого он сможет еще встретить, и нельзя терять ни минуты своей жизни, и если есть привет — передавай, завтра может быть слиш­ком поздно.

 

к оглавлению


 

 

 

 

tapirr.com 

 Библия

  Георгий Чистяков

Помогите спасти детей!

Используются технологии uCoz