ис kunst во

 

 

литература

 

записи Живого Журнала

     

политика и общественность

   

поиск по сайту    

   

Церковь Христова

   

Господь Иисус

   

 

 

 

   

 

 

 

 

   

 

tapirr.livejournal.com Живой Журнал tapirr

 

 

 

 

 

   

 

 

 

 

   

   

 

 

 

   

 

   

       

 

ссылки

   

 

 

 

   

 

   

   

 

 

Анна Политковская

ВТОРАЯ ЧЕЧЕНСКАЯ

к оглавлению

 

 

ВЫЖЖЕННЫЙ КРЕСТ ЦОЦАН-ЮРТА

 

 

Власти, использовав для этого общедоступное лицо по­мощника президента РФ Сергея Ястржембского, ответ­ственного за «формирование правильного образа войны», объявили о «несомненном успехе спецопераций», проведен­ных в декабре—январе 2002 года в Чечне. «Лицо» заверило наш многомиллионный народ, что там применялась так­тика «многомесячного» выдавливания боевиков с гор и из нескольких населенных пунктов в селение Цоцан-Юрт, где в Новый Год последние были блокированы в количестве не менее ста человек, шли сильные бои с «плотным огнем из домов, превращенных в крепости», в результате которых большое количество боевиков поймано и уничтожено

 

С новым горем!

В Цоцан-Юрте все началось 30 декабря — в тот день, когда уже почти весь мир за праздничным столом.

  «С Новым годом!» — так я сказала солдату, кото­рый первым вошел в мой двор, — говорит дряхлая ста­рушка совсем преклонных лет, пришепетывая и присви­стывая двумя оставшимися во рту зубами. — И солдат ответил мне: «С новым горем, бабушка!»

Камера начинает нервно плутать по ее дому. Бабушка что-то сбивчиво и невнятно объясняет — опять с очень плохим произношением. Но, собственно, слова уже не требуются. Шифоньер перевернут и внутри все выломано.

    — А вещи где?

    — Унесли. Они пришли и сказали, что у меня банди­ты скрываются. И тут же стали грабить. Недавно мне по­дарили старые калоши — так они их забрали. Я спросила:

«Часы не можете оставить? У меня больше нет часов». Солдаты ответили: «Бандитов подкармливаете — часов оставить не можем».

Посуда? Разбита, расколота и сброшена на пол.

Подушки и матрацы? Вспороты.

Мешки с мукой? Тоже — ножами, крест-накрест. Му­ку — на пол, чтобы из нее уже никто, никогда и ничего не приготовил.

  У меня в сарае было 200 тюков с сеном, — расска­зывает соседка старушки «С новым горем». — Военные притащили в мой сарай парня с другого конца села, положили между тюков и все сожгли.

Длиннобородый старик в белой папахе — он букваль­но «повис» на своей палке — еле стоит на ногах. И от старости, и от горя:

  Они вошли и говорят: «Где паспорт на магнито­фон?» А магнитофону — 30 лет. Какой у него «паспорт»? Если нет «паспорта» — уносят. Или деньги плати, чтобы оставили. Картошку у меня всю забрали. Весь зимний за­пас. Если мешок с мукой им был не нужен — рвали его и муку высыпали. Кукурузу — корм для скота — всю со­жгли. У меня было три пары штанов — все три забрали, и все носки, которые были. А кто давал выкуп — 5-6 тысяч рублей с двора — не трогали. За человека вы­куп меньше, чтобы не забирали, — 500 рублей. А те, кто в селе боевики, — тех не трогали... Потом автобус подо­гнали, людей туда погрузили, и детей — тоже. Детям в руки лимонки давали и родителям кричали, что если не принесут денег, то детей подорвут. В доме Солталатовых федералы держали молодую женщину с годовалым ре­бенком на руках на улице до тех пор, пока ее мать не смогла обежать соседей и собрать сумму, которую они потребовали. Уносили из домов даже одежду для ново­рожденных. Мою сноху, под угрозой оружия, заставили написать заявление, что она благодарит их за содеянное и дарит им двух баранов на Новый год. Пообещали вер­нуться и сжечь дом, если потом она напишет другое за­явление... Три дня и три ночи так издевались над нами: придут — уйдут. Разве порядок таким образом наводят?

Мечеть, конечно, самое лучшее здание в селе. Отре­монтированные стены, красивая свежевыкрашенная ограда. Солдаты пошли в мечеть, а может, это были и офице­ры. И там, в мечети, взяли да нагадили. Стащили в кучу ковры, утварь, книги, Коран, конечно, — и свои «кучи» сверху наложили.

— Это что, они, называется, — культурные люди? А мы — средневековье, по-вашему? Русские матери! Ваши сыновья вели себя у нас как свиньи! И остановить их на

этом свете некому! — кричат женщины в платках, съе­хавших набок, — те женщины, которые потом, через шесть дней после цоцан-юртовского погрома, отскреба­ли в мечети это человеческое говно. И еще кричат:

  Будь прокляты вы, русские! Не забудем мы вам это! Кто те матери, которые родили этих извергов?

Мальчишки рядом толкутся, прислушиваются. И мол­чат. Один не выдерживает, резко разворачивается и ухо­дит прочь — его увозили вместе со взрослыми мужчина­ми «на поле», во временный фильтропункт, допрашива­ли, били. Другому, лет девяти, взрослые велят расска­зать, что он видел.

    Я залез в какой-то подвал от страха. Солдаты всех били. Гонялись за всеми. Я и полез. А там мужчина уби­тый, я испугался и вылетел...

  Я, видишь, бабушка уже, — это еще одна бабушка говорит, совсем не дряхлая, с крепким голосом, с осан­кой, боевая. Но все равно ведь бабушка. — А они мне: «Сука! Блядь!»

   И нам так же, — скорбно кивают другие бабушки. С палочками, на кривых, вдрызг разбитых подагрой но­гах вечных тружениц.

  Я — «сука»? — плачет та, что все время молчала. — Я сорок лет дояркой отработала, надоев рекордных до­бивалась. А мне солдат кричал: «Мы вас доведем до того, что вы сами в Сибирь будете проситься». Но я там уже была, в Сибири было лучше...

  А я — им: «Как же вам не стыдно, ребята!» — про­должает самая первая старушка. — «А если бы твою ба­бушку сукой обозвали? Что бы ты делал?» А солдат мне в ответ: «Мою бы не обозвали, потому что она — русская».

До 3 января в Цоцан-Юрте шла обычная карательная операция. Погромы, поджоги, мародерство, аресты, убийства.

 

Крест на снегу

Крест, выжженный на снегу, — до самой земли. Тем­ный почвенный крест на белом снегу. Это место, где фе­дералы сожгли молодого цоцан-юртовца по имени Бу-вайсар, предварительно расстрелянного. Старик в белой папахе говорит:

  Военные нам даже не дали молитву над ним про­читать, когда расстреляли, — сразу стали жечь.

От Бувайсара ничего не осталось, кроме креста.

По информации правозащитного центра «Мемори­ал», в ходе «зачистки» селения Цоцан-Юрт (30 декабря 2001 г. — 3 января 2002 г.) представителями федераль­ных сил были жестоко, с пытками, убиты Идрис Закри-ев, 1965 г.р. (увезен на БТРе № А-611 из собственного дома по ул. Степной 30 декабря в 7.45 утра) и Муса Исмаилов, 1964 г.р. (отец пятерых детей, старшему из которых 14 лет, также увезен федералами из собственно­го дома). Еще, по окончании «зачистки» и после снятия блокады, 7 января цоцан-юртовцы обнаружили на окра­ине села останки минимум трех мужчин — тела были взорваны. Среди них удалось опознать останки Алхазура Саидселимова, 1978 г.р. А как же сожженный Бувайсар? Увы, не осталось даже костей, поэтому он не может быть «подтвержден».

  Действительно, список неполный, — утверждают «мемориальцы». — Это только те, которые перепрове­рены.

  Военные увозили людей десятками. Это те, семьи которых не смогли откупиться, — свидетельствуют цо­цан-юртовцы. — Но мы будем молчать, пока есть шанс их вернуть. Если назовем фамилии, их точно убьют и где-нибудь тайно закопают.

Старик в очках с толстыми дальнозоркими стеклами, делающими его глаза огромными и беззащитными, спрашивает, разводя руками:

  Куда нам жаловаться? Где власть? Где этот Кадыров?

И другой старик, в серой папахе, сухой, как палка в его руке, отвечает:

— Кадыров — хуже, чем русские. Все знает — ничего не делает.

 

Власть

В «спецоперации», согласно официальной информа­ции, принимали участие:

     бойцы внутренних войск МВД РФ и ФСБ (посто­янно дислоцированные в Ханкале, на главной военной базе в Чечне);

  сотрудники спецназа ГРУ МО РФ (так называемые «летучие отряды» или «эскадроны смерти»);

   представители Курчалоевской районной военной комендатуры и временных же районных отделов внут­ренних дел;

  лично генерал-лейтенант Молтенской, командую­щий Объединенной группировкой войск и сил.

Интересно, что официально зафиксировано присут­ствие в Цоцан-Юрте и сотрудников прокуратуры — как положено, в соответствии с приказом Генпрокурора Рос­сии. Но на сей раз, как военные священники, прокуро­ры лишь благословляли кровавое военное безумство и погромы, и не воспротивились ничему.

Но есть и вторая часть «власти». И это о ней говорили цоцан-юртовские старики. Так где же был «этот Кады­ров», глава администрации Чеченской республики? Куда делся Тарамов, глава администрации Курчалоевского района?

В течение всех новогодних праздников все те, кто яв­ляется гражданской властью в Чечне, уехали из Чечни на каникулы — отдыхать. Гражданские власти оставили свой народ на съедение военной власти. Бросили свой народ. Я не верю, что они не знали о готовящихся «ново­годних спецмероприятиях». Или хотя бы не узнали о них уже 30 декабря. Но, узнав, не вернулись, чтобы защи­тить тех, кого бросили. Еще чуть позже, когда праздники

миновали, Кадыров был явлен своему народу лишь по телевизору — видом из Кремля, как он сердечно жмет ручку президенту.

Под занавес — пара штрихов.

Первый — о выплаченных накануне новогодних праздников зарплате и пенсиях. Во время цоцан-юртов-ской «зачистки» федералы уничтожили по домам все зерно, которое сотрудники совхоза получили в качестве зарплаты за летние труды. А также «зачистили» все пен­сии у стариков, включая инвалидные пособия, выдан­ные накануне. А также уничтожили всё оборудование мебельной мастерской, начавшей работать в селе.

И — второй штрих. Он демонстрирует не случайность цоцан-юртовских событий, а их системность, и специ­альный идеологический подход военной власти. «Прак­тика», подобная цоцан-юртовской, продолжилась и в Аргуне, куда, как известно, перебрались «зачищающие» из-под Цоцан-Юрта и где «спецоперация» имела место быть уже с 3-го по 9 января. Там военные, к примеру, разгромили сахарный завод, тоже уже заработавший. Те­перь, конечно, завод прекратил свою деятельность — военные увезли станки. А мешки с сахаром — готовую продукцию, тоже «зачищенную», — позже продавали в соседних селах по 180 рублей за мешок, при рыночной цене на сахар в Чечне раза в три выше... И те, кто это увидел, не смогли дозваться прокуроров для ареста «про­давцов» с поличным.

В этом материале нет ни одной фамилии тех цоцанюртовцев, которые согласились свидетельствовать о том, что случилось в их селе. Слишком часто федералы уничто­жают тех, кто «открывает рот».

 

СТАРЫЕ АТАГИ. «ЗАЧИСТКА» 20

 

Что такое «зачистка»? Это слово ввела в наш обиходный словарь вторая чеченская война — а точнее, гене­ралы Объединенной группировки войск и сил на Северном Кавказе. Из Ханкалы — главной военной базы Группиров­ки под Грозным — транслируются их телевизионные от­четы о ходе так называемой «антитеррористической опе­рации». Обывателей уверяют, что «зачистка» — это не что иное, как «проверка паспортного режима». А на са­мом деле?

Конец 2001-го и начало 2002-го стали самым жесто­ким периодом этой войны. «Зачистки» прокатились по Чечне, сметая все на своем пути: людей, коров, одежду, мебель, золото, утварь... Шали, Курчалой, Цоцан-Юрт, Бачи-Юрт, Урус-Мартан, Грозный, опять Шали, опять Курчалой, снова и снова Аргун, Чири-Юрт. Многосуточ­ные блокады, рыдающие женщины, семьи, всеми правдами и неправдами увозящие своих подрастающих сыновей куда угодно, только прочь из Чечни, генерал Молтенской, то бишъ наш командующий Группировкой, в орденах и звез­дах — и непременно на фоне трупов оказавших сопротив­ление при «зачистке» — по телевизору, как главный герой нынешнего этапа покорения Чечни, и всякий раз после «за­чисток» рапортующий о «значительных успехах» в ловле «боевиков».

С 28 января по 5 февраля 2002 года такая «зачистка» прошла в селе Старые Атаги (двадцать километров от Грозного и десять — от так называемых «Волчьих во­рот», входа в Аргунское ущелье на языке военных). Для Старых Атагов она стала «зачисткой» № 20: 20-й с на­чала второй чеченской войны и 2-й — с начала этого года.

15 тысяч человек (Старые Атаги — одно из самых боль­ших сел Чечни) в 20-й раз оказались заблокированы не­сколькими кольцами бронетехники не только внутри села, но и поквартально, поулично, подомно... Что творилось внутри ?

 

Салют по Павликам Морозовым

     Я обрадовался, когда нас повели на расстрел. — У Магомеда Идигова, 16-летнего десятиклассника 2-й староатагинской школы, — ясные глаза взрослого человека. При подростковой комплекции и угловатой возрастной нескладности это выглядит парадоксально. Как и то, как спокойно Магомед рассказывает о случившемся, — во время 20-й «зачистки» его пытали электротоком во «вре­менном фильтрационном пункте», организованном на окраине села, наравне со взрослыми арестованными муж­чинами. 1 февраля, утром, в самый тяжелый по послед­ствиям день «зачистки», Магомед был арестован у себя дома на улице Нагорной, закинут в военный КамАЗ, как бревно, и потом подвергнут пыткам прямо на глазах у генералов-командиров. Где-то поблизости вроде бы мая­чил сам генерал Молтенской — по крайней мере, Маго­меду так показалось.

   Ты? Обрадовался? А как же родители? Ты подумал о них?

Брови Магомеда по-детски ползут вверх домиком: он все-таки силится не заплакать:

   У других ведь тоже погибают.

Виснет пауза. Рядом стоит отец Магомеда, офицер Со­ветской армии в отставке. Он поминутно разводит рука­ми и повторяет: «Да что же это делается... Я же... сам... в армии... был... За что?»

   Было холодно, — продолжает Магомед. — На не­сколько часов нас поставили на «стенку» — лицом к сте­не, руки вверх, ноги расставить. Куртку расстегнули, сви­тер подняли, вещи стали сзади резать ножом. До тела.

   Зачем?

   Чтоб холоднее было. Все время били. Кто мимо идет — тот колотит чем попало. Потом меня отделили от остальных, положили на землю и за шею таскали по грязи.

   Зачем?

  Просто так. Овчарок привели. Стали натравливать на меня.

   Зачем?

   Чтобы унизить, думаю. Потом повели на допрос. Трое допрашивали. Они не представились. Список пока­зали и говорят: «Кто из них — боевики? Знаешь? Где они лечатся? Кто — врач? У кого спят?»

    А ты?

   Я ответил: «Не знаю».

    А они?

    Спросили: «Помочь тебе?» И стали пытать током — это и значит «помочь». Подсоединят провода и крутят ручку прибора, как телефонный аппарат. Самодельный приборчик, из телефонного аппарата. Чем сильнее кру­тят, тем больше тока через меня. Во время пытки спра­шивали, где мой старший брат ваххабит.

   А он ваххабит?

   Нет. Просто он — старший, ему восемнадцать, и отец отправил его отсюда, чтобы не уничтожили, как многих молодых парней в селе.

    И что вы им отвечали?

    Я молчал.

  А они?

   Опять током.

   Больно было?

Голова на тонкой шее ныряет вниз — ниже плеч, в острые коленки. Магомед не хочет отвечать. Но этот ответ нужен мне, и я настаиваю:

  Так очень больно было?

— Очень.

— Магомед не поднимает голову и говорит так тихо, что это почти шепот: рядом отец, Магомеду неудобно быть слабым при нем.

  Поэтому ты и обрадовался, что повели на расстрел? Магомеда передергивает, будто это судороги при вы­сокой температуре. У него за спиной — батарея медицинских склянок с растворами для капельниц, шприцы, вата, трубки.

  Это чье?

  Мое. Почки отбили. И легкие.

Вступает Иса — отец Магомеда, худой человек с ли­цом в глубоких морщинах-каньонах:

  В предыдущие «зачистки» забирали старшего сына, избили, отпустили — и я решил его отправить подальше отсюда, к знакомым. В эту «зачистку» — среднего искале­чили. Самому младшему — одиннадцать сейчас. Скоро за него примутся? Ни один из сыновей не стреляет, не ку­рит, не пьет. Как нам жить дальше? Скажите!

Я не знаю, «как». Я только знаю, что это не жизнь. И еще знаю, почему это получилось: как вся наша страна, а с нею Европа и Америка в начале XXI века дружно дозволили пытки над детьми в одном из современных европейских гетто, ошибочно именуемом «зоной антитеррористической операции». И дети из гетто никогда больше этого не забудут.

  Был рад познакомиться, — говорит Магомед. Он прекрасно воспитан и, кажется, точно бы прищелкнул каблуками на прощание, если бы... Если бы не Старые Атаги за темными окнами. Да «зачистка», которой на все наплевать.

 

«Что есть ценного, давай всё!»

 

Вечером 28 января несколько «колец» солдатских цепей и бронетехники окружили село. К рассвету все ули­цы были перекрыты БТРами с замазанными грязью но­мерами. Под страхом расстрела на месте людям запрети­ли покидать дома и дворы. Совсем низко, будто заходя на посадку, над селом метались вертолеты, и шифер, как кленовые листья от осеннего ветра, слетал с крыш прочь, оставляя их непокрытыми. Можно делать боль­шие глаза и продолжать называть это «зачисткой», но совершенно очевидно, что против Старых Атагов прово­дилась настоящая боевая операция.

— Я находился дома. Я знал, что калитка должна быть открытой, иначе они танком или БТРом выбьют воро­та, — рассказывает 70-летний Имран Дагаев. — В поло­вине седьмого утра в наш двор ворвались военные. На меня направили автомат. Я сразу показал паспорт, но они даже не обратили на него внимания. У остальных членов семьи тоже не спросили паспортов. Первое требо­вание военного, по всей вероятности, старшего, было таким: «Давай деньги и золото!» Он же добавил: «Что есть ценного, давай все». Я ответил: «У меня нет денег и золота, я получаю пенсию, и на эту пенсию мы живем — нас одиннадцать человек». Он сказал: «Меня не касает­ся, как ты живешь. Давай!» Они разошлись по комнатам, стали все переворачивать вверх дном. Двигаться никому не разрешали. Шифоньер с одеждой бросили на пол, и он сразу раскололся. Стали шарить в посуде. В одной из ваз нашли золотое кольцо и цепочку моей старшей сно­хи. Их взял один из военных. Другие стали выбирать по­суду. У них были приготовлены полиэтиленовые пакеты, они туда сложили сервиз. Один взял мои новые туфли и по одному засунул их себе в куртку. Сервант с оставшей­ся посудой швырнули на пол, и вся посуда разбилась. Опрокидывали кресла и диваны и разрезали их ножами в поисках спрятанных денег. Но больше ничего ценного не нашли. Бегая по комнатам в поисках ценных вещей, они спрашивали: «Где твои сыновья?» Я ответил, что сын мой погиб, а больше у меня нет.

Старик Дагаев действительно только что похоронил 30-летнего сына Алхазура, и для полноты картины оста­ется добавить, при каких обстоятельствах. По поручению сельской администрации Алхазур, вместе с другими, поехал в Ханкалу, на главную военную базу, за телом односельчанина, сначала задержанного во время преды­дущей «зачистки», а потом убитого там же, в Ханкале. Посредничал при выкупе трупа военнослужащий, пред­ставившийся сотрудником ФСБ Сергеем Кошелевым. Он потребовал за труп следующее: барана, видеокамеру и «Жигули». Но получив все это, труп так и не отдал. При этом все, кто привез выкуп в Ханкалу, бесследно исчез­ли. Случилось это 22 декабря 2001 года. На 14-й день тела

всех исчезнувших нашли неподалеку от Ханкалы, в кю­вете. У Алхазура Дагаева был выколот глаз, тело оказа­лось черным от побоев, а убили его выстрелом из писто­лета в левый висок с близкого расстояния.

— У тебя больше нет сына? — засмеялись военные, выслушав рассказ Имрана, и быстро ушли, переместив­шись в дом Татьяны Мациевой на соседнюю улицу Май­скую. Они тоже не интересовались там ничьими паспор­тами, зато украли из ее дома: «1) медаль «За трудовую доблесть», 2) видеодвойку, 3) мягкие подушки и ме­бель производства ГДР, 4) трюмо производства ВНР, 5) 4 ковра со стен, 6) 35 игровых кассет, 7) мешок кар­тошки, 8) мешок сахара — 50 кг, 9) мужскую обувь (2 пары сапог и 1 пару кроссовок), 10)...»

Именно так, позже, в заявлении на имя прокурора Грозненского сельского района перечислила Татьяна все похищенное у нее во время «зачистки». И добавила: «Про­шу оградить меня и мою семью от нашествия узаконен­ных российских бандформирований, жуликов и мароде­ров». О прокурорах — дальше, и вообще все это будет потом, а пока...

Страсти в заблокированных и переблокированных Старых Атагах накалялись чем дальше, тем неуемнее. День ото дня издевательства военных, раскинувших палатки по окраинам, приобретали все более иррациональный характер.

29 января, с утра, Лиза Юшаева, беременная на по­следнем месяце, стала рожать — это часто случается не­ожиданно и уж совсем не зависит от сроков «зачистки», установленных генералом Владимиром Молтенским. Род­ственники Лизы побежали просить военных, стоящих в оцеплении, пропустить роженицу в больницу — но те долго не разрешали. Женщины их громко стыдили, мол, у вас есть матери, жены, сестры. А они отвечали, что «безродные», детдомовские. И еще, что приехали сюда убивать живых, а не помогать рождающимся.

Так и получилось: когда военные смилостивились, Юшаева не могла пройти пешком необходимые 300 мет­ров до больницы. Родственники стали договариваться за­ново — теперь уже о машине. Наконец Лизу подвезли к

больнице. Но там стояло уже совсем другое оцепление и другие бойцы. Не вникая в детали, они привычно поста­вили и водителя, и Лизу к стене — в позу пойманного боевика, руки вверх, ноги в стороны. Какое-то время Юшаева еще выдерживала эту «стенку», а потом стала оседать — вскоре ребенок явился на свет, но мертвым. Многое можно понять и заставить себя осознать, с многим сжиться и пропустить мимо ушей, но предста­вить себе, о чем в тот момент думали солдаты, наблю­дая перед собой рожающую женщину с огромным, опу­стившимся к коленям животом, в полубессознательном состоянии, но в требуемой позе — с расставленными ногами?

...1 февраля вдруг умер старик Турлуев. Он был со­всем стареньким и умер потому, что подошел его срок.

Надо было хоронить: собрать мужчин, обмыть, про­читать молитвы, отнести на кладбище.

Военные запретили хоронить старика на мусульман­ском кладбище. Почему? Потому что «зачистка». И ссы­лались на инструкцию о запрете на передвижение — по­хоронной процессии в том числе. Несмотря на то, что и сама «зачистка», и все ее «инструкции» абсолютно неза­конны.

Зато в тот же день, 1 февраля, федералы сами наведа­лись на кладбище. Общеизвестно, что нет места для че­ченцев дороже, чем оно. Но это не значит, что на клад­бище можно чем-то «поживиться». Среди могил стоит только молитвенный домик — специальная «подсобка», где хранится похоронный инвентарь и совершается пос­ледняя, перед погребением, молитва.

Так вот, военные унесли с собой специальную дере­вянную ванну для омывания покойников, сожгли погре­бальные носилки, своровали лопаты для рытья могил, а в придачу — еще и оконные рамы, двери, ковры, Кораны. Зачем? Сожгли, чтобы обогреться. И Кораны тоже.

Следующим пунктом был дом неподалеку от кладби­ща — там живет бабушка Малкан. Солдаты загнали ее в подвал, попросив «огурцы достать». После чего закрыли люк и не выпускали до тех пор, пока родственники не принесли 500 рублей выкупа.

Утром 1 февраля милиционер Рамзан Сагипов, млад­ший сержант патрульно-постовой службы, раненный в конце декабря в Грозном при охране новогодней елки, лежал, долечиваясь, у себя дома, в Старых Атагах, на улице Нагорной. Рука милиционера покоилась в гипсе, культи оторванных пальцев кровоточили, раны на ногах ныли — был слякотный мрачный день чеченской зим­ней распутицы.

Услышав стрельбу на улице, Рамзан выскочил из дома: милиционеру, хоть и раненому, отсиживаться стыдно — надо людям помогать. И Сагипова военные тут же схва­тили, забрали у него табельное оружие и принялись из­бивать, норовя попасть по бинтам.

  А вы кричали, что вы — милиционер?

  Конечно.

  А они?

  Они: «Вы одна банда! Всех расстреляем!» Потом меня закинули в КамАЗ. Когда пытался поднять голову, тут же опять били по голове — ногой или прикладом.

На шум из сельсовета прибежали глава сельской ад­министрации Ваха Гадаев и восемь из одиннадцати по­селковых милиционеров. Военные и им кричали: «Вы при­крываете боевиков!» Гадаева ударили прикладом, мили­ционеров разоружили, скрутили и бросили в тот же КамАЗ, где лежали остальные. Таким образом, местная власть — вся, какая была в селе, — оказалась полностью парализованной.

 

«Птичник»

Задержанных свезли на старую полузаброшенную пти­цеферму на окраине села. В ней военные устроили свой временный штаб и фильтропункт. Так как «зачистка» была уже 20-й по счету, в Старых Атагах давно утверди­лась своя терминология. Фильтропункт называли «птич­ником».

«Птичник» — и это как сигнал. Значит, тебя потащи­ли в лучшем случае на муки. В худшем, на смерть.

Официальный статус «птичника» — «временный филь­трационный пункт» или ВФП (этот термин встречается в официальных документах Ханкалы). Эти проклятые ли­цемерные ВФП — одна из самых больших проблем со­временной Чечни, не выползающей из масштабных «за­чисток». Федералы организуют ВФП на окраинах сел, ко­торые «проверяют», на фермах, хуторах или просто в поле, и ВФП, с одной стороны, вроде бы выполняют роль изолятора временного содержания, «обезьянника», но, с другой, таковыми, с юридической точки зрения, не являются. В результате ВФП, оставаясь абсолютно вне-юридической, внепроцессуальной структурой, не могут стать частью последующего, например, прокурорского расследования. Если дело доходит до прокуроров, то те лишь разводят руками: закончилась «зачистка», а на ме­сте фильтропунктов, где людей пытали и допрашива­ли, — только чистое поле или какие-нибудь развалины, и обвинения в незаконном задержании либо содержа­нии разваливаются, воздух к делу не пришьешь.

Зато остаются люди, прошедшие через эти незакон­ные «птичники». Они помнят, они чувствуют — и никог­да не простят.

  Сначала нас прогнали «сквозь строй». — Это опять милиционер Сагипов. — Военные выстроились у КамАЗа в шеренги друг против друга, и нас выбрасывали из ку­зова им под ноги. Каждый мог бить, как хотел. Потом всех поставили к стене. Я был перевязанный, один подо­шел, повернул меня к себе и сказал: «Он — больной». И тут же ударил дубинкой по голове. Потом другие сняли повязки с моих рук и стали их давить.

- Чем?

   Ногами. Меня на землю швырнули. Во все стороны кровь так и брызгала. Потом потащили в какую-то маши­ну. Впихнули, повезли. Думал, на расстрел. Но потом по­возили и вернули.

  Вас допрашивали?

  Да. Но допрос длился минут пять, не больше — и тем же вечером меня отпустили.

  И все?

  Да. Только теперь операция на руках предстоит.

   Вам понятно, зачем вас арестовывали и держали?

   Понятно — чтобы поиздеваться.

   Но вы же один из них, аттестованный сотрудник МВД, в погонах. Вы ведь с ними у одного государства на службе.

  Конечно, у одного. Но когда начинается «зачист­ка», я становлюсь просто чеченцем. А никакой для них не милиционер.

Сайд-Амин Алаев с улицы Нагорной — высокий креп­кий молодой отец семейства. Если Рамзан подавлен всем случившимся, то Саид-Амин не скрывает своего глубо­кого презрения к федералам. На его губах — брезгливая полуулыбка всякий раз, когда он начинает рассказывать о «зачистке».

Саид-Амин Алаев — сосед Идиговых. 1 февраля, око­ло одиннадцати утра, он заглянул к ним посмотреть но­вости по телевизору. И как раз в это время в дом за­скочили «маски» и положили лицом вниз и его, и 16-летнего Магомеда. Оттуда — в КамАЗ. Из КамАЗа — в «птичник».

— Мы все просили не трогать пацана, — говорит Саид-Амин. — Очень просили. Но военные отвечали так: из школьников получаются хорошие подрывники. В «птич­нике» нас поставили к стене с поднятыми руками, раз­двинутыми ногами и опущенными головами. Шевелить­ся и разговаривать было нельзя. За нарушение сразу сле­довали удары сзади. Били ногами, руками, прикладами, кто чем хотел. Так мы простояли шесть-восемь часов. На ночь заперли в автозак. Утром 2 февраля вывели к стене опять и продержали в том же положении до вечера. В су­мерках повели на допрос к следователю, который требо­вал назвать время и маршруты передвижения боевиков, их явки, адреса. 3 февраля утром опять стояли у стены, потом троих из нас зачем-то свозили в Новые Атаги, где тоже шла «зачистка». Вечером вернули в «птичник», за­ставили расписаться в какой-то книге, отдали паспорта и отпустили. Я так и не понял, зачем «фильтровали»? Какой смысл?

В эти дни по всем телеканалам страна видела Саид-Амина из Старых Атагов. Это генерал Молтенской, да-

вая интервью и стоя прямо посреди «птичника», на фоне арестованных, среди которых был и Саид-Амин, — за­являл, что, мол, задержали бандитов с оружием, а мест­ная милиция их защищала.

  Вранье, — говорит Саид-Амин. — Никакого ору­жия у нас не было. Мы дома. Милиционеров тоже отпус­тили, потому что они только пытались вступиться за нас.

  А ваххабиты? Ваши староатагинские бандиты?

  Как всегда, настоящие бандиты отсиделись по домам.

 

Доллары и рубли

Мы живем в темные времена. Наш воздух отравлен ложью военных «верхов» и пряно пахнет купюрами — это безнаказанность «низов», самокомпенсирующихся за лживость «верхов». Так и крутится эта чеченская машина.

— В наш дом вломились человек 20, забрали паспорт сына, — рассказывает Раиса Арсамерзаева с улицы Школь­ной, — хотели увезти его на «птичник». Я дала сто долла­ров. Они заставили меня написать расписку, что у меня к военным никаких претензий нет. Уходя, забрали элект­рогенератор и белье моих дочерей.

На сей раз в Старых Атагах был в большом ходу ком­мерческий принцип. Забирали на «фильтропункт» в ос­новном тех, кто не мог откупиться. Входя в дома, воен­ные так прямо и требовали — денег за мужчин. Дал — фильтрации не подлежит, и, значит, нет подозрений в связях с членами воюющих отрядов. Не дал — подлежит и подозревается. Ставки на живой товар колебались от 500 рублей до 3-4 тысяч. В зависимости от возраста: чем моложе, тем дороже, — и от визуальной оценки дома силами военнослужащих.

Помимо расценок на мужчин, была на сей раз в Ста­рых Атагах и калькуляция на женщин. Как водится в этих местах, «женские» цены оказались значительно ниже «мужских». Впрочем, и шкала требований была другой: откупались не по поводу «птичника», а чтобы не надру­гались. У одной семьи за «ненасилие» молодой девушки