ис kunst во

 

 

литература

 

записи Живого Журнала

     

политика и общественность

   

поиск по сайту    

   

Церковь Христова

   

Господь Иисус

   

   

 

ссылки

   

 

 

 

 

   

 

 

 

 

   

 

tapirr.livejournal.com Живой Журнал tapirr

 

 

 

 

 

   

 

 

 

 

   

   

 

 

 

   

 

   

   

Помогите спасти детей!

 

 

   

 

   

   

 

 

Анна Политковская

ВТОРАЯ ЧЕЧЕНСКАЯ

предыдущая страница
к оглавлению

ДЕНЬ ПОБЕДЫ

 

На подстреленной раздрызганной табуретке, с трудом удерживая в равновесии непослушное тело, сидит старик. Истощённый, бледный до серости, почти слепой, с «тря­пичной» кожей, выдающей хроническое недоедание. Его ноги «согревают» истлевшие до просветов пижамные брюки в невнятную казённую полоску. Толстые линзы в нелепо розовой женской оправе, подвязанные к ушам верёвками и скрепленные на переносице тесьмой. Крупные дамские пу­говицы на нелепо розовой и тоже женской куртке довер­шают картину личного краха человека, пытающегося уси­деть на табуретке.

«Та-ак живё-ё-ёт семья-я российского геро-о-оя...» В голове возникает стааря советская песня, совершенно никчемная в нынешнем Грозном. «...Геро-о-я-я, — мелодия дребезжит, но все же упорствует, гру-удью защит-и-ившего стра-а-ну-у-у...»

Это пытается напевать старик в розовых очках ве­теран Великой Отечественной и капитан погранвойск в отставке Батуринцев Петр Григорьевич. Тут, в грознен­ских развалинах по улице Угольной, 142, в Старопромысловском районе, он пережил обе чеченские войны и ныне, на табуретке, вынесенной поближе к распускающейся при­роде, Петр Григорьевич встречает 86-ю весну своей жизни и 57-ю после той Победы, которую долгое время все счи­тали окончательной победой мира над фашизмом.

 

9 Мая нас всё больше тянет умиляться — при виде отглаженных старичков-ветеранов, чокающихся на сто­личных улицах и тут же смешно хмелеющих. Однако есть и другая ветеранская жизнь. Есть и другой День Победы в нашей стране. Он — в Грозном. Здесь, по законам воен­ного времени, выносят приговоры, в том числе и быв­шим фронтовикам.

  Как живете, Петр Григорьевич? — Глупый, конеч­но, для нынешней Чечни вопрос, но уж вылетел...

Старик с трудом отрывает голову от упертой в землю палки и начинает плакать.

  У дяди Пети почти ничего своего. Всё с развалин. И очки. И куртка. — Это кто-то сзади произносит, пока ста­рик пытается справиться со спазмами немых рыданий. — От погибших, думаю...

  Я не живу... Я жил... Когда-то... — наконец выдавли­вает старик.

Петр Батуринцев провоевал три года, с 42-го по 45-й, в составе Северной группы Закавказского округа, осво­бождавшей в том числе и Грозный. Послевоенная жизнь Петра Григорьевича была ясна и проста: он вернулся в город, вскоре женился и стал работать на заводе «Электро­прибор» — до самой пенсии. Встречался с пионерами, по праздникам надевал награды.

  Я жил... Я жил... — продолжает твердить старик. Он трясется всем телом и пытается вытереть слезы, попадая рукой не по той части лица, где они текут.

Шумно подходит женщина в мужских сандалиях и дра­ной синей кофте, с подозрением оглядывая незнакомых людей сумасшедшим, но не злым взглядом.

  Я — его жена. Меня зовут Надежда Ильинична. Я на десять лет моложе. Мне только 76. Поэтому, видите, еще хожу. — Женщина приглашает в их со стариком жили­ще. — Мы две войны тут пересидели, никуда не выхо­дили, кроме подвалов, и только это дало нам возмож­ность сохранить квартиру. Между прочим, она привати­зированная!

Надежда Ильинична выглядит очень гордой, показы­вая городские развалины с правом собственности на них. Накануне был долгий ливень, и «квартира» выглядит из­рядно промокшей. В потолке — большая дыра, закаму­флированная тепличной пленкой.

  Иногда думаю, мы как в раю. — Но голос у неё «невпопад» с «раем». Она понимает, что в аду.

  Мы хорошо живём. У многих и стен не осталось, — продолжает Надежда Ильинична, и становится ясно, от­куда этот голос её металлический и упорный: она изовсех сил старается не выйти за пределы однажды вы­бранной ею установки: довольствоваться малым во что бы то ни стало.

   Старикам везде у нас почет... — тихо тянет молодой сосед-чеченец. Он — единственный, кто сегодня ухажи­вает за ветераном «дядей Петей». Водит его в туалет, моет, откуда-то издалека носит воду, не позволяет Батуринцевым умереть с голоду.

  А из военных сюда кто-нибудь приходит? Из воен­комата, например?

Это первый вопрос, который неожиданно прорисо­вывает улыбку на измученном лице Петра Григорьевича. Он недоумевает — неужели кому-то непонятно, что во­енные тут ходят по домам только для «зачисток».

Надежда Ильинична ласкает маленькую девочку, под­бежавшую к ней, и видно, как жене Петра Григорьевича одиноко и тяжко без семьи — без детей и родных.

  Её зовут Лишат. Она — дочка соседей Эльмурзаевых. Мне так хорошо с ней. Мы — подружки. У нас с Петром Григорьевичем ведь тоже есть внучки. Ларисе — 25 лет, Оленьке — 23. Чудесные девочки.

  И где же они? Чудесные? — Вопрос вылетает пре­дательски, сам собой — можно было бы сформулировать и покорректней.

  Они очень заняты, — следует краткий ответ — так обычно закрывают тему, ставшую трагедией.

Но теперь Петр Григорьевич хочет говорить — он пы­тается оправдывать своих далеких «чудесных девочек»:

  Они живут в институтском общежитии, в Пятигор­ске. Лариса ищет работу, Оленька еще учится в меди­цинском. Поймите, взять нас к себе не могут, а сюда приехать невозможно.

Старик даже хочет привстать с табуретки — от волне­ния, но это не удается: дрожат колени.

  Но ведь родители у Ларисы с Оленькой есть? Надежда Ильинична уже не говорит, а шипит сердито:

   Сын живет в Благодарном, в Ставропольском крае. У него — свои проблемы. Давайте не будем об этом при Петре Григорьевиче.

Мы отходим, думая поберечь старика.

   Так, может, мне позвонить или написать вашему сыну? Расскажу, как вы тут...

   Ни в коем случае. — Петр Григорьевич, оказывает­ся, нас слышит. Но он больше не плачет, хотя дрожь в руках заметно нарастает. Теперь уже и он сух, строг и категоричен, как жена. Его поведение доказывает суще­ствование непростой застарелой семейной коллизии, раз­витию которой, похоже, ничто не может помешать — ни война, ни нищета, ни голод, ни болезни, на которые обречены Батуринцевы в Грозном.

Сколько подобных человеческих трагедий, связанных с русскими стариками в Грозном, пришлось узнать за эту войну! Родственники, живущие «в России» (так это называется в Чечне), не желают забирать «своих» по­дальше от войны. И поэтому часто едешь по этому страш­ному городу — как по адресам забытых жизней: вот здесь, знаешь, еще жива русская бабушка, которую упорно не перевозят к себе родственники из Тюмени, а на другой улице, в руинах, ютился (но уже три месяца как умер от истощения) русский дедушка, забытый двумя сыно­вьями и тремя дочерьми, раскиданными по разным ре­гионам и городам обширной России.

А вот поворот со Старопромысловского шоссе на «Бе­резку» — это название одного из городских микрорай­онов. Поблизости от поворота — дом престарелых. На прошлую Пасху в богадельне умерла Мария Сергеевна Левченко. Сюда она попала незадолго до этого — лишь в ноябре, вместе со старшей сестрой Тамарой Сергеев­ной — обе в крайне истощенном состоянии. Потеряв до­ма, больше года они мыкались по подвалам, месяцами не имея возможности помыться, неделями не рассчитывая даже на хлеб. От перенесенных страданий и истощения осенью 2000 года Тамара Сергеевна сошла в подвале с ума. И тогда Мария Сергеевна, не в силах более вынести этой ноши, пошла куда глаза глядят, авось, хуже не бу­дет, — погрузив старшую сестру на тележку. Увидев это страшное шествие, добрые люди подсказали, где дом престарелых. Однако, выполнив свою миссию, найдя Тамаре Сергеевне бесплатное тепло, пищу и лекарства, сама Мария Сергеевна быстро сгорела от скоротечного рака.

Случилась бы вся эта цепочка трагедий, если бы еще в самом начале войны сестер забрал их родной брат и куча племянников, живущие в одном из южнороссий­ских городов, не так уж далеко от Чечни? Нет, конечно. Только не желал этого брат. Не желал — и не желает. Будучи осведомлены обо всем происходящем в Грознен­ском доме престарелых, ни брат, ни племянники и на похороны Марии Сергеевны не приехали, и теперь за оставшейся в одиночестве Тамарой Сергеевной не спе­шат... Здоровым русским больные русские не нужны, и драма Левченко и Батуринцевых — хотя семейная, но все же национальная. Современная русская националь­ная трагедия, оголенная войной. Там, где бесчеловеч­ность — норма жизни, пощады и милосердия не может ждать никто, даже самые немощные. Петра Батуринце-ва, ветерана и инвалида войны, оставленного без помо­щи родных, никто и не подумал вывозить из-под бомбе­жек и расстрелов перед штурмом зимы 1999—2000 го­дов, снесшим большую часть Грозного с лица земли. Ни один военный чин не пришел навестить его, армейского офицера в отставке, чтобы узнать, жив ли он после штур­ма, чтобы спросить, не голоден ли он. При этом далеко ходить не надо: его дом — в двухстах метрах от здания военной комендатуры.

Это и есть фашизм в чистом виде — знаменитая гит­леровская идея уничтожения и выкидывания на обочину жизни немощных и убогих как балласта на пути к свет­лому будущему. Государственный фашизм, успешно про-рощенный в семейные отношения. Именно тот фашизм, на борьбу с которым Петр Батуринцев положил свои юные годы и здоровье.

Меня часто спрашивали грозненские чеченцы: «А по­чему вы так плохо относитесь к «своим»?» Чеченцы, жи­вущие на улице Угольной, ставили вопрос шире: «Как нам поверить, что новая власть пришла нам помочь, если даже русский старик и отставной офицер, при вновь ус­тановленной «русской власти», живет еще хуже, чем при Дудаеве и Масхадове?» Ведь ничего подобного тому, что приключилось с Петром Григорьевичем, не может слу­читься с чеченцами преклонных лет! Ни в одной чеченской семье, кроме самых неуважаемых и презираемых, такое отношение к старику не допустят!

Совсем неподалеку от Батуринцевых, на улице Клю­чевой, 259, живет 82-летний дедушка Умар. Как и Бату-ринцев, Умар Ахматханов — инвалид Великой Отече­ственной войны второй группы, ноги у него отказыва­ют, и он почти не видит. Как и Петр Григорьевич, обе чеченские войны он был дома, сидел в подвале и не хотел уходить от бомбежек.

Однако разница между той жизнью, которую сегодня ведет ветеран Батуринцев, и той, что досталась ветерану Ахматханову, участнику битвы за Сталинград, — огром­на. У Умара — ухоженный, хоть и со следами войны, дом, чистые полы, он обстиран, внучки по первому зову несут ему все, что он попросит, сыновья (все с высшим образованием) и снохи помогают. Жизнь семьи вертится вокруг него, старика, — так положено у чеченцев. Если ты старик — это значит, что тебе обязаны все младшие, тебя не бросят, не оставят, накормят, даже если самим придется голодать. Невозможно представить обстоятель­ства, при которых чеченцы «забудут» своего старика. Обя­зательно найдется пусть даже очень дальний родствен­ник, который возьмет на себя заботы о немощном чело­веке. Иначе — позор всей семье.

— Все-таки Великая Отечественная была хорошей войной, — выдает на прощание Надежда Ильинична Ба-туринцева, и ты понимаешь, до какой же степени отча­яния нужно довести человека, чтобы тот посчитал вой­ну, унесшую миллионы жизней, «хорошей»! — А ны­нешняя война — плохая, — заключает она. — Непонят­ная война — за что, за кого и против кого. За кого угод­но, только не за нас.

 

ЧЕЧЕНСКИЙ ВЫБОР: ОТ «КОВРА» ДО «КОНВЕЙЕРА»

 

 

На протяжении трех лет чеченской войны власти не раз намекали: мол, не станет Хаттаба с Басаевым — это и будет означать конец войне, именуемой «антитеррорис­тической операцией». И тогда, наконец, огромный, ника­ким здравым смыслом не оправданный, почти 100-тысяч­ный боевой контингент, противостоящий 600-тысячному населению Чечни и «2000 боевиков» (официально объявлен­ные цифры), сможет покинуть республику, а с этим сой­дут на нет убийства, пытки, зверства и похищения людей силами господ в погонах, а также неизбежное при оккупа­ционном положении армии массовое «военное» мародерство.

Ждали-ждали, и дождались... О кончине, «в связи с дол­гой и продолжительной болезнью», и Хаттаба, и, предпо­ложительно, Басаева торжественно объявлено — войска же остаются на месте, да и в методах ведения войны никаких изменений не произошло: идут «зачистки», не пре­кратилась работорговля живым и мертвым товаром сила­ми военнослужащих как главное «боевое мероприятие» в Чечне, тысячи семей ищут своих похищенных родственни­ков и, в лучшем случае, выкупают их трупы у «защитни­ков Родины от терроризма».

 

«Выс.рос.»

Имран Джанбеков из селения Гойты Урус-Мартанов­ского района был очень высокого роста. И только двадцати двух лет от роду. Эти обстоятельства и решили его судьбу. В соответствии с традициями, укоренившимися в Чечне, Имрана увезли ночью — и с концами. Как многих других.

— Я теперь каждое утро встаю и отправляюсь искать сына, — говорит потухшая красавица Зайнап, мать Имрана. Она опустила голову, так что виден только высокий лоб и волосы, и вырисовывает безжизненными пальца­ми на скатерти бесконечные круги своей безнадеги.

    Куда отправляетесь?

    Куда глаза глядят. К Урус-Мартановской коменда­туре, в МВД в Грозный, в республиканскую ФСБ... По­казываю фотографию, прошу, может, хоть кто-то... И вот недавно в одной из этих структур мне показали прото­кол задержания другого парня... И я прочитала в графе «причина задержания» — просто «выс.рос.». То есть «вы­сокий рост».

  Не может быть!

   Я тоже сначала так подумала, но... Куда деваться? Своими глазами видела. Моего Имрана тоже не за что было забирать, кроме как за этот «выс.рос.».

В последние годы, по требованию родителей, Имран почти не выходил из дома. Всю войну сидел.

   Почему? — спрашиваю.

   Мы берегли его. — Зайнап плачет. — Он тоже был «выс.рос.»: 1 метр 92 сантиметра. И когда стало ясно, что первым делом федералы забирают физически крепких, хорошо сложенных парней, мы даже в институт переста­ли его пускать — очень уж придирались на блокпостах. А потом подумали и все-таки решили: надо учиться, и по очереди — то я, то отец — ездили с ним на занятия в Грозный, ждали там и сопровождали обратно.

Провожать 22-летнего, подобно детсадовцу?.. Однако такова современная многострадальная чеченская жизнь.

  Но не уберегли мы нашего старшего. — Зайнап смот­рит перед собой, как на похоронах. — Днем-то сопро­вождали, а они пришли ночью. Ровно в пять минут пер­вого. Все — в масках. Было два БТРа и военный УАЗик на улице. Сына посадили в БТР. Я бежала за машинами и кричала: «Имран! Имран!» Так добежала до выездного, в сторону Грозного, блокпоста. Оттуда: «Стой! Стрелять будем!» А я кричу: «Стреляй! Убийцы! Сына моего похи­тили! Вон в тот БТР, который вы только что пропустили без проверки, его пихнули!..»

Солдаты, охранявшие блокпост, опустили автома­ты, не стали стрелять в мать. Единственное, что она увидела: «02» на заднике БТРа. В Чечне все знают, что значит «02» — бронемашина принадлежит внутренним войскам МВД.

Никто теперь не знает, где похищенный парень высо­кого роста, все силовые и военные структуры Урус-Мар­тановского и всех иных районов, а также соответствую­щие республиканские ведомства, заявили, что не заби­рали... Джанбековы написали заявления во все прокура­туры и всем главам администраций — от Ясаева, главы Урус-Мартановского района, и Ахмата Кадырова, руко­водителя Чечни, до Путина. Письма, жалобы, петиции... Все оказалось бессмысленным.

Во всем мире матери живут надеждами — это их жиз­ненное кредо, от которого зависит будущее планеты. Если ребенок болен — надеждами, что будет обязательно здо­ров. Если оступился — что исправится. Если пропал — что найдется. Такова и Зайнап.

  Люди говорят, если через 5—7 дней не выбросили труп, значит, хорошо...

— передает Зайнап один из ми­фов сегодняшней Чечни. — Значит, он выдержал пытки первых дней, и его отправили в Ханкалу. Он — крепкий, он выдержит. Только мне снится, что он стоять не мо­жет, били его сильно...

Сердце матери хочет верить в этот миф. Однако есть чеченская реальность. Она состоит в прямо противопо­ложном: если за 5—7 дней человека не вырвали из феде­ральных застенков — ищите труп...

   Таких, как мы, родителей сегодня много по Чеч­не, — продолжает Зайнап. — Сотни, тысячи... Мы часто теперь стоим до комендантского часа на Ханкалинском повороте — оттуда дорога прямо к военной базе.

— Зачем вы там стоите? Чего ждете?

  Информацию о своих. Иногда оттуда, от офице­ров, подъезжают к нам посредники, объявляют цену на тех, кто еще содержится... Или на трупы.

Так проходят дни Зайнап и Адлана Джанбековых. А по ночам родители Имрана гадают — как и в тысячах других чеченских бессонных домов, — пытаясь понять, что они сами сделали «не так», в чем не угодили федера­лам, в чем мог быть виновен их сын?

Джанбековы находят лишь одно: Имран хорошо знал турецкий язык, два года отучился в Стамбульском кол­ледже. И может быть, кто-то донес об этом.

  Но знать язык — это хорошо, — говорю я.

   У вас — да. Но не у нас. Федералы могли подумать, что в Турции он набрался чего-то плохого... — объясняют родители, как понимают жизнь вокруг. — Когда я вспом­нила про турецкий язык Имрана, то везде, куда хожу на его поиски, стала объяснять, что тогда в Турцию наших ребят отправляли учиться по решению российского пра­вительства! Сам вице-премьер Лобов курировал этот об­мен. И Имран, ему было лет 15—16 тогда, не может сей­час за это отвечать! Но нам некому это рассказать. Никто не слушает. Сколько ни перебираю жизнь сына, ничего больше опасного не нахожу. Я так уверена, потому что он всё время был при нас.

 

Каковы правила игры?

Наступает вечер и в другом гойтинском доме. Сюда недавно «выдали» труп похищенного военными челове­ка. А говорим мы с 20-летним Саламбеком, племянни­ком погибшего, — о том, что делать дальше, о смысле всего происходящего, о том, что думают об этом моло­дые чеченцы...

Жизнь приучила Саламбека молчать. Всегда и при лю­бых обстоятельствах. И он немногословен, как многолет­ний заключенный концлагеря.

    Что сегодня вообще делать молодежи в Гойтах, кро­ме как прятаться от федералов? Не могут же, в самом деле, 18—25-летние парни три года подряд, изо дня в день, сидеть дома, чтобы только все знали, что они не воевали? — спрашиваю я.

   Что нам делать? Помирать, — отвечает Саламбек.

Надеюсь, Саламбек, в силу возраста, так шутит. Ерни­чает? Иронизирует? Ничего подобного. Молодые тут во­обще редко смеются — отвыкли. Вон сколько свежих могил на гойтинском кладбище. Саламбек совершенно се­рьезен — на его бесстрастном малоподвижном лице гри­маса мучительной безысходности, крупные глаза над ши­рокими застывшими скулами смотрят упрямо и с укором.

Большинство выживших к этому моменту людей в Чеч­не чувствует отчаяние, живет в этом отчаянии — кромешном, как пасмурная беззвездная ночь. Это и есть глав­ный результат методов тотального правового беспреде­ла, примененных к населению в ходе второй чеченской войны. Из села выходить — опасно для жизни — заберут, по селу гулять — опасно для жизни — заберут. Молодых федеральная «метла» вычищает ежесуточно. Урус-Мар­тан навестить — тем более нельзя, по пути, на дороге, полно блокпостов, и каждый может стать самым послед­ним в жизни — примеров чему тьма.

До войны в Готах жило примерно 40 000 человек. Те­перь же — не более 15 000. Все, кто только мог, уехали, спасая детей. А для оставшихся тут нет ничего, кроме известного чеченского набора: набегов федералов, ноч­ных «зачисток», мародерства, утренних обсуждений, кого «взяли» на этот раз и что при этом прихватили, регуляр­ных похорон, да рассказов, кого как пытали из тех, кто выжил, и кого в каком виде возвратили трупом...

Ни библиотеки, ни кинотеатра, хотя здание и сохра­нилось.

  Когда у вас крутили кино в последний раз?

  Когда я еще был маленьким. До первой войны.

...Измученная мама Имрана Джанбекова — с остат­ками былой решительности, еще поддерживающими ритм её опустошенного горем сердца, выплескивает:

  Россия делает нас быдлом. Россия гонит нашу мо­лодежь в объятия тем, кто первым придет и скажет: «Будь с нами». Я даже думаю теперь так: пусть бы «бородатые», ваххабиты, палками били нас за водку. Палка — все рав­но лучше, чем разрывная пуля. После палки выживают. Больше всего мы теперь хотим знать правила игры. Мы хотим понимать, кто из нас вам не нравится? И по ка­ким признакам? За что нас полагается пытать? За что приказано убивать? Похищать? Сейчас же — ничего не понятно, и уничтожают всех подряд: и того, кто был с ваххабитами, и того, кто был против них. А больше дру­гих — «серединных», кто был ни с кем. Как наш Имран.

Ответить нечего. Потому что страна времён Путина — это годы молчания о главном.

 

СМЕРТЬ ЭПОХИ ВОЕННОГО БАНДИТИЗМА,

ИЛИ ДЕЛО ПОЛКОВНИКА БУДАНОВА

 

Все страны, затевавшие войны, больно спотыкались о проблему так называемых воинских преступлений и воен­ных преступников. Кем все же считать этих людей, по­сланных страной убивать и превысивших там свои полно­мочия? Уголовниками или героями?

И «спишет» ли война ВСЁ?..

В России тоже есть свой такой «Келли». Зовут его Юрий Буданов. Полковник, командир 160-го танкового полка Министерства обороны, кавалер двух орденов Муже­ства за первую и вторую чеченские войны, представитель российской военной элиты. По мнению большинства, бо­рец-страдалец, гонимый за «патриотическую веру». Сточ­ки зрения отечественного меньшинства убийца, маро­дёр, похититель людей, насильник и лживая свинья. Про­цесс над полковником Будановым потряс страну, став яр­кой демонстрацией самых дурных сторон всей нашей се­годняшней жизни вдрызг расколотого по отношению ко второй чеченской войне общества, фантастического ци­низма и лживости высшего путинского чиновничества, пол­ной зависимости судебной системы от Кремля. И главное явного неосоветского ренессанса.

 

Кто такой Буданов?

И почему его личность и судьба стали в России сим­волом? Неважно, с каким знаком...

Полковник Буданов оказался на второй чеченской войне в сентябре 99-го года, почти с самого её начала.

Его полк был брошен в самые тяжелые бои: при штурме Грозного, за село Комсомольское, в Аргунском ущелье. При жесточайшей осаде селения Дуба-Юрт (устье Ар­гунского ущелья) Буданов потерял многих своих офице­ров, и, когда в феврале 2000 года полк был передисло­цирован «на отдых» — на окраину села Танги-Чу Урус-Мартановского района, командира, тяжело переживав­шего эти потери, отправили домой, к семье в Забайка­лье, в отпуск. Однако там он долго не продержался — жена нашла его очень внутренне изменившимся, невы­носимым и даже опасным. В один «прекрасный» день, например, он чуть не выкинул с балкона своего старшего сына, посчитав, что тот виноват в кровоточащей сса­дине на ручке его маленькой дочки, и только повис­нувшая сзади на полковнике жена предотвратила это де­тоубийство... Прервав отпуск, Буданов вернулся в Чеч­ню, сказав удивленным сослуживцам, что дома у него «нелады».

26 марта 2000 года (день выборов Путина президен­том) было и днем рождения любимой дочери полковни­ка, ей исполнялось два годика, и командир пригласил офицеров это дело отметить. К вечеру все были изрядно пьяны, потянуло на «подвиги». Сначала решили постре­лять по Танги-Чу на поражение из тяжелых орудий, но дежурный по полку офицер — командир разведроты стар­ший лейтенант Роман Багреев — отказался выполнить преступный приказ. За что был сначала жестоко избит — Будановым, который, повалив старшего лейтенанта, колотил его по лицу ногами в сапогах, и будановским начальником штаба подполковником Иваном Федоро­вым, а потом, по приказу Буданова, посажен со связан­ными руками и ногами в яму, вырытую на территории полка для арестованных чеченцев, сверху посыпан изве­сткой, после чего Федоров еще и помочился на Багрее-ва, и укусил его за правую бровь...

К полуночи Буданов решил ехать в Танги-Чу. Потом, на следствии, он станет рассказывать, что отправился туда, «ради проверки имевшейся у него информации о возможном нахождении лиц, участвующих в незаконных вооруженных формированиях», и весьма цинично приплетет историю о своем верном друге майоре Размахни-не, якобы убитом «снайпершей», фотография которой хранилась у него в нагрудном кармане, и это была Эльза Кунгаева из Танги-Чу. Вот её-то он и поехал «брать», чтобы в дальнейшем «передать правоохранительным орга­нам»... Но фотографии той так никто и не увидел — ни следователи, ни потом на суде. Нет её в деле.

Так зачем же понесло пьяного Буданова ночью в село? «За бабой». Как это попросту называется. И он взял БМП — боевую машину пехоты № 391. И ординарцев — солдат Григорьева, Егорова и Ли-ен-шоу. Вчетвером они подъехали прямиком к дому Кунгаевых; накануне днем информатор Буданова — человек, занимавшийся похи­щением людей за выкуп (сейчас осужден за это), — по­казал его полковнику как тот дом, где живет красивая девушка. Солдаты схватили 18-летнюю Эльзу, старшую дочь Кунгаевых, и завернули её на глазах четырех млад­ших братьев и сестер в одеяло, взятое тут же. Она крича­ла, но её погрузили в десантный отсек БМП и — в полк. Там «одеяло» сгрузили — длинные волосы Эльзы волочи­лись по земле — и отнесли в КУНГ (кузов унифициро­ванный грузовой) Буданова — помещение, где жил пол­ковник, — и положили на пол. Буданов приказал охра­нять КУНГ до особого его распоряжения... Из окошек соседних палаток на все смотрели и другие солдаты. Вот что потом, на следствии, скажет один из них, Виктор Кольцов: «Ночью 26.03.2000 заступил в караул. Когда сме­нился и зашел в свою палатку, увидел истопника на-ч.штаба Макаршанова. Тот сказал, что «командир опять привез бабу». Значит, не впервой?

...Но дальше произошла казнь. Вот её описание сухим слогом военных прокуроров, писавших текст обвинитель­ного заключения: «Девушка начала кричать, кусаться, вырываться... Буданов стал избивать Кунгаеву, нанося ей множественные удары кулаками и ногами по лицу и раз­личным частям тела... Затащив её в дальний угол КУНГа, повалил на топчан и начал душить правой рукой за ка­дык. Она оказывала сопротивление и в результате этой борьбы он порвал на ней верхнюю одежду. Эти умыш­ленные действия Буданова повлекли перелом правого

большого рога подъязычной кости у Кунгаевой... Она ус­покоилась минут через 10, он проверил пульс, пульса не было... Буданов вызвал Григорьева, Егорова и Ли-ен-шоу. Те вошли и увидели в дальнем углу голую женщину, ко­торую они привезли, лицо её было синюшного цвета. На полу было постелено покрывало, в которое заворачива­ли девушку, забирая её из дома. На этом же покрывале кучей лежала её одежда. Буданов приказал вывезти тело в лесопосадку, в районе танкового батальона, и тайно захоронить...»

...Главными свидетелями в деле Буданова выступили солдаты 160-го полка — Игорь Григорьев, Артем Ли-ен-шоу и Александр Егоров. Они были ординарцами и ден­щиками полковника, обслуживали командира, убирали его КУНГ, сопровождали. На рассвете 27 марта выпол­нили и этот приказ полковника — захоронили растер­занное тело несчастной Эльзы, тщательно прикрыв мо­гилу дерном. Летом 2000 года военная прокуратура при­мет решение амнистировать этих трех солдат как соучаст­ников убийства и похищения — в обмен на дачу «нуж­ных» показаний — против самих себя, а значит, «за» Буда­нова — по главному вопросу: «Было ли изнасилование?»

Дело тут запутанное и отчасти иррациональное: офи­церы, служащие в Чечне, — от высших до низших — в общей массе поддержали Буданова, однако с оговоркой следующего характера, которую и мне не раз приходи­лось слышать в Чечне. «Что убил, понимаем... Чеченка, значит, боевичка. Но зачем надо было «мараться» — наси­ловать?» Буданов отлично знал эти настроения, и ему, конечно же, хотелось им соответствовать, к тому же и общество в целом, естественно, противник насилия... Так, на протяжении всего времени следствия Буданов, желая «сохранить лицо», будет категорически отрицать то, что именно он обесчестил девушку перед тем, как убить. Однако тут же возникала плохо преодолимая проблема: в уголовном деле имелась самая первая, проведенная при вскрытии тайного захоронения судмедэкспертиза, соглас­но которой девушка имела все признаки насилия, над ней совершенного либо непосредственно перед смертью, либо сразу после её наступления, и поэтому еще неизвестно, что «лучше» для офицерского имиджа: быть насиль­ником или некрофилом...

Так и Буданову, и следствию потребовались показа­ния, которые способны свести в точку параллельные прямые... И тогда один из солдат — Егоров — сообщил следователю, что это он изнасиловал чеченку перед тем, как зарыть, — причем совершил надругательство «черен­ком саперной лопатки», которой позже рыл яму для тела... За что и был амнистирован. И так продолжалось почти два года. Но в мае 2002-го, в силу некоторых нюансов политической кухни (например, друзья Путина по меж­дународному антитеррористическому альянсу стали да­вить на него именно в связи с распоясавшимся от безна­казанности офицерством в Чечне: если это «антитерро­ристическая операция», то почему так ведут себя воен­нослужащие?), а также предыдущих грубых ошибок, со­вершенных окружением Путина ради обеления Будано­ва и выползших вдруг наружу (когда в дело вошел но­вый, молодой и очень талантливый московский адво­кат 28-летний Станислав Маркелов, до этого известный тем, что вел первые в России дела по терроризму и по­литическому экстремизму), — так вот, в мае 2002-го во­енный окружной суд Северо-Кавказского военного ок­руга под председательством судьи Виктора Костина раз­вернулся совсем в иную сторону и решил-таки покопаться в деталях, чего раньше себе не позволял... И вот тогда не выдержал Егоров: человек — не механизм, ему свой­ственно мучиться ложью и всем тем, чего насмотрелся в Чечне в 18—19 лет, чего подавляющее большинство не увидит никогда за долгие десятилетия жизни... В июле 2002-го Александр Егоров, в тот момент давно вернув­шийся к себе домой, в Иркутскую область, публично заявил, что девушку саперной лопаткой он не насило­вал, показания дал под давлением... А раз так, то насиль­ником, как ни крути, получается элитный офицер рос­сийской армии, увенчанный славой и самыми престиж­ными наградами страны... Впрочем, вернемся в 27 марта 2000 года.

 

Расплата по-нашему

Самое удивительное в деле Буданова то, что его ре­шили арестовать, — вторая чеченская война такова, что подобных историй много, а арестованных офицеров еди­ницы. И Буданов бы вышел сухим из воды, если бы не случай — отсутствие 27 марта в Чечне его непосредствен­ного начальника генерала Владимира Шаманова, одно­го из самых жестоких военачальников, «зверя» второй чеченской войны, командующего группировкой «Запад». Дело в том, что по положению, действующему в армии, разрешение на арест кого-либо из офицеров, а также на то, чтобы военная прокуратура стала работать на терри­тории воинской части, может дать (или не дать, по сво­ему усмотрению — принудить никто не имеет права) толь­ко вышестоящий начальник. 27 марта Шаманов, друг и единомышленник Буданова, был в отпуске, а его обя­занности исполнял генерал Валерий Герасимов — чело­век, сумевший сохранить офицерское достоинство в пред­ложенных страной обстоятельствах второй чеченской войны. Утром ему доложили о случившемся. Генерал сам поехал в полк, пустил туда сотрудников прокуратуры и разрешил арестовать Буданова. Тот пытался организовать вооруженное сопротивление, но потом прострелил себе ногу и сдался. Один из следователей, капитан юстиции Алексей Симухин, сопровождал арестованного Буданова в полете до Ханкалы, на главную военную базу, и рас­сказал, что, пока летели, полковник все спрашивал, как ему быть, что «правильно» говорить... 28 марта труп Эль­зы Кунгаевой выкопали, обмыли и отдали семье... Буда­нов был уже в камере, вскоре психолого-психиатричес­кая экспертиза признала его вменяемым и, значит, под­лежащим уголовному преследованию.

Ну, а дальше? Тут-то и началось «отбеливание». Так захотели в Кремле, где поняли, что в «установлении дик­татуры закона» в этом конкретном случае зашли уж слиш­ком далеко и что, если не остановить, общество узнает такую правду об идущей войне, про которую до этого ему говорили только то, что это кривда боевиков.

Захотели — и опять сделали большую методологиче­скую ошибку. В деле «отмывания» Буданова от уголовной грязи было решено пойти старым, проверенным в со­ветские времена путем. Полковнику была назначена вто­рая психолого-психиатрическая экспертиза в Институте судебной психиатрии им. Сербского в Москве, печально заменитом своей заказной — по заказам КГБ — деятель­ностью во времена советской борьбы с инакомыслием. Председателем комиссии по Буданову стала профессор-психиатр с 52-летним экспертным стажем Тамара Пав­ловна Печерникова. Та самая, чья подпись стоит под «шизофреническими приговорами» самых знаменитых советских диссидентов 60—80-х годов. Таких, как Ната­лья Горбаневская (основатель и первый редактор самиз-датского бюллетеня правозащитников «Хроника текущих событий», находилась в психиатрической тюрьме на при­нудительном лечении, по заключению Печерниковой, с 1969 по 1972 г., в 1975 г. эмигрировала) и Вячеслав Игру­нов (в 1976 г. за распространение «Архипелага ГУЛАГ» признан Печерниковой «невменяемым», много лет про­вел на принуддечении, ныне депутат Госдумы несколь­ких созывов, многолетний сподвижник «Яблока» и Гри­гория Явлинского, директор Международного института гуманитарно-политических исследований). Кроме того, отлично помнит Печерникову по своим «делам» Влади­мир Буковский, один из самых известных советских дис­сидентов, политзаключенный, журналист, писатель, док­тор биологии, с 1963 по 1976 г., с небольшими переры­вами, находившийся попеременно в тюрьмах, лагерях и спецпсихлечебницах — за публикацию на Западе доку­ментов о фактах «деятельности Печерниковой» — зло­употреблениях психиатрией в политических целях, об­мененный в 1976 г. на лидера чилийских коммунистов Луиса Корвалана и живущий теперь в Великобритании. Свидетельствовала Печерникова со стороны обвинения (КГБ) на процессе против Александра Гинзбурга (жур­налиста, члена Московской Хельсинской группы, изда­теля самиздатского поэтического сборника «Синтаксис», первого распорядителя Общественного фонда помощи политзаключенным в СССР и их семьям, учрежденного

Солженицыным на гонорары от издания «Архипелага ГУЛАГ», четырежды получавшего сроки за диссидент­скую деятельность, в 1979 г. высланного из СССР в об­мен на советских разведчиков, умер во Франции в июле 2002 г.).

И вот, уже в наши дни комиссия под руководством такой Печерниковой признает Буданова невменяемым. Причем только на миг совершения преступлений, а зна­чит, уголовно не наказуемым за них. Однако вполне вменяемым до и после него, значит, с правом возвра­титься на военную службу!.. Виртуозное выведение пол­ковника из-под уголовной ответственности и даже сохра­нение для него возможности быть в армии. Конечно, это был единственный способ «отмыть» Буданова — и им власть (президент, его администрация, Министерство обо­роны — «кураторы» процесса) воспользовалась.

Однако, это получился и настоящий психиатрический абсурд нашего времени, вызвавший, когда оказался об­народован, волну общественного возмущения. По край­ней мере, в Москве и европейских столицах. Стало оче­видным, что репрессивная советская КГБ-психиатрия сохранена и отлично пристроена на «демократическую» службу. С чего бы это? Путину посыпались вопросы, осо­бенно активные из Германии (вмешался бундестаг) и Франции: случайно ли появление именно Печернико­вой в деле Буданова спустя столько лет после падения коммунистической системы?

Ответ был, конечно, очевиден — история, как хро­ническая хворь, склонна к рецидивам, и мы их получи­ли... Так выполненная Печерниковой заказуха получила далеко идущие политические последствия. Суд в Росто­ве-на-Дону, который, казалось бы, должен был уже «зав­тра» закончиться фактически оправдательным пригово­ром, вдруг, по указке из Кремля, «сегодня» (это было 3 июля 2002 года) полностью изменил ход судебного спектакля (а временами это был, действительно, чистой воды спектакль в пользу Буданова), отменил чтение при­говора, усомнился в правдивости экспертизы Печерни­ковой, назначил следующую и оставил Буданова под стражей...

Эта будановская пока не-свобода — принципиальное событие нашего времени. Во-первых, для самой армии, безусловно, превратившейся в Чечне в политическую репрессивную структуру. Армия очень ждала, будет ли прецедент на суде в Ростове-на-Дону? А значит, «можно ли» — как Буданов?.. Когда Печерникова сказала: «Мож­но», — этот сигнал был «правильно» понят в Чечне, где офицеры, находящиеся на свободе, продолжают дело Буданова. В конце мая 2002 года (как раз когда была обна­родована экспертиза, оправдывающая полковника) в «зоне антитеррористической операции» опять была серия похищений молодых женщин с последующим убийством. 22 мая, например, в Аргуне, прямо из её дома № 125 по улице Шалинской, на рассвете была увезена военными симпатичная 26-летняя учительница начальных классов Светлана Мударова. Как и Эльзу Кунгаеву, жертву Буда­нова, её запихнули в БТР прямо в тапочках и халатике. Двое суток военные делали все, чтобы скрыть место, где они держат похищенную учительницу. 31 мая её изуродо­ванный труп был подброшен в развалины одного из ар­гунских домов... Это Печерникова сказала — «можно»... Психиатры в нашей стране продолжают писать свои эк­спертизы кровью безвинных жертв.

Во-вторых, исхода дела Буданова ждали, и ждут, люди Чечни. Если победит полковник, а не правосудие, зна­чит, по-прежнему нет надежд на то, что Чечня будет территорией, где действуют российские законы, она ос­танется землей под пятой бандитов, и людям, там живу­щим, теперь нет разницы, какую форму и чью зарплату получают эти бандиты. Главное, что они убивают.

конец первой части

далее

к оглавлению

 

Рейтинг@Mail.ru

Главная страница
митрополит Антоний (Блум)
Помогите спасти детей!
Используются технологии uCoz