тексты на tapirr.com / зеркало

Райнер Мария Рильке. Часослов





      Книга первая. Об иноческой жизни. Перевод А. Прокопьева
      Книга вторая. О пути на богомолье. Перевод В. Топорова
      Книга третья. О юедности и смерти. Перевод В. МИкушевича
      Рильке Р.М. Часослов: Стихотворения. - Харьков: Фолио;
      М.: ООО "Издательство АСТ", 2000
      OCR Бычков М.Н. mailto:bmn@lib.ru



КНИГА ПЕРВАЯ


      ОБ ИНОЧЕСКОЙ ЖИЗНИ

1899


x x x



      Час пробил, упал, отдаваясь в мозгу,
      сметая сомнения тень:
      и в дрожь меня бросило: вижу: смогу -
      схвачу осязаемый день.

      Ничто - вне прозрений моих - не в счет:
      застыв, каменеет путь.
      Лишь к зрелому зрению притечет
      вещей вожделенная суть.

      _Ничто_ мне - ни что. Но любя его, я
      на фоне пишу золотом:
      чью душу восх_и_тит? - и тьма ли Твоя? -
      огромный неведомый дом...

x x x



      Круги моей жизни все шире и шире -
      надвещные - вещие суть.
      Сомкну ли последний? Но, видя в мире
      суть, я хочу рискнуть.

      Покуда вкруг Господа, башни веков,
      не вскинется дней моих тьма...
      Не важно кто - сокол я, вихрь с облаков,
      высокий ли стих псалма.

x x x



      Я помню братьев, что в сутанах строгих,
      в монастырях, где лавр цветет весной...
      О юных грежу Тицианах многих,
      Мадоннах их. - И в них пылает Бог их
      Неопалимой Купиной.

      А в самого в себя склоняясь, вижу:
      _Мой_ темен Бог: в меня пустивши корни,
      безмолвно ими пьет мои же соки.
      Всего и помню я, что к выси горней
      _Его_ теплом расту, оставив _ниже_
      побеги - там, где ходит вихрь высокий.

x x x



      Тебя писать нельзя нам своевольно,
      Ты - Лоно Дня, Заря! И, возлюбя,
      из тех же чаш, где краски богомольно
      мешал святой, лучи сияют больно:
      берем их - в них он умолчал Тебя.

      Перед Тобой мы громоздим иконы,
      как в сотни стен - один иконостас.
      И если сердцем видим, умиленны, -
      в ладони лик Твой прячем в тот же час.

x x x



      Люблю мечтать на грани помраченья,
      когда в глубины погружаюсь духа,
      что жизнь прошла, как в давних письмах глухо
      упоминание, как без значенья
      туманный смысл преданья и реченья.

      Тогда пространства вечного черты
      я вижу вдруг, где жизнь вторая в силе.
      И я расту из темноты,
      шумя ветвями на своей могиле,
      где вечен сон, что знал ребенок, или -
      так схвачен мальчик теплыми корнями -
      забыл, что знал во сне: лишь голос с нами.

x x x



      Господь, сосед, когда Тебя бужу
      сердцебиеньем, Боже, - замираю:
      услышу ли Твое дыханье? Знаю,
      ведь Ты один. Я в зал вхожу.
      Кто даст воды Тебе? Я - рядом, весь
      вниманье, слух. И - жаждущий - Ты всюду.
      Не сплю я, слушаю. Яви мне чудо.
      Я - здесь, я - здесь!

      Случайно мы разделены стеной,
      но тонкой, Боже. Слух что страх:
      я позову, иль это голос Твой -
      она во прах
      падет, хоть голос тих.

      Стена во тьме - из образов Твоих.

      Имен Твоих. Икон. И вот - лампада:
      чуть вспыхнет свет, каким должны гореть
      глубины духа, чтоб Тебя узреть, -
      свет бьется тщетно в серебро оклада.

      И чувствам, вне Тебя, погаснув, надо,
      как на чужбине, тихо умереть.

x x x



      Когда б хоть раз так в сердце тихо стало...
      И все случайное, все, что мешало,
      все приблизительное, хохот рядом,
      все чувства с их неугомонным адом,
      я смог бы выгнать бодрствующим взглядом.

      Тогда б я мог Тобой, единым садом
      тысячелистным, на краю Вселенной -
      на миг улыбки мимолетной - стать,

      чтоб жизни всей вернуть Тебя мгновенно,
      как Благодать.

x x x



      Живу, под веком подводя черту.
      И слышу вихрь в странице бытия.
      Бог, я и ты - ее писали. Чья
      рука листает книгу на лету?

      Сверкнет зарница со страницы новой -
      и снова целого даны черты.

      Безмолвные, друг друга силы Слова
      оглядывают, как из темноты.

x x x



      Я вычитал из Слова Твоего
      безмолвного, из жестов понял,
      какими Ты лепил нас, мял в ладони
      (лучистые, теплы, премудры жесты) -
      вслух было: _жить! А умирать_... и здесь Ты
      запнулся, тихо повторяя: быть.
      Но человек не _умер_ - нет, его
      _убили_. Бездна нам открылась вместо
      сфер, не сумевших всплыть:
      ведь только крик был, больше ничего.
      А голоса, которых ждал Ты столько,
      провидя в них опору
      себе в ту пору,
      над бездной мост, - снесло стремниной крика.

      С тех пор наш лепет - жалкие осколки
      Праимени велико-
      го, и нам, заикам, эти крохи впору.

x x x



      _Померкший отрок Авель рек в ответ:_

      Аз есмь? Нет. Не существую. Что-то мой
      мне сделал брат. Собой
      мне Божий свет затмил,
      своим лицом, а как был мил
      мне Божий свет.
      Но он теперь один, как есть.
      Я мыслю - он же где-то есть.
      Ему-то свет не застят. Обойти
      его нельзя! и все пути
      ведут к нему, от гнева все бегут:
      и гибнут в нем, и он как суд.
      Он - здесь, не спит, ему уснуть невмочь -
      что он в ответ?
      Обо мне позаботилась Ночь,
      а о нем - нет.

x x x



      Ты - тьма, я рос в Тебе веками,
      люблю Тебя я, а не пламя,
      одевшее в границы мир
      и чей эфир
      в какой-нибудь из сфер прольет свой свет,
      а тварь о нем не знает тыщу лет.

      Но все гребет, все подгребает тьма:
      меня и зверя, пламя и дома,
      свечу - под спуд,
      земное ли, небесное -

      молюсь ночам: быть может, рядом, тут,
      незримых сил непостижимый труд.
      Ты - тьма чудесная.

x x x



      Я верю не в то, что гремит с колоколен.
      Дать волю тишайшим чувствам хочу.
      На это не каждый отважиться волен, -
      а я невольно Тебя получу.

      И если я дерзок, Господь, прости.
      Я только хочу, чтобы знал Ты наверно:
      это лучший порыв мой, о, не упусти,
      инстинкт и влеченье, без страха и скверны.

      Так молятся дети - лицом в горсти.

      И если подымется - устьем ли к морю -
      как чувств переполненность, волн толкотня,
      растущим в прилив возвращеньем пьяня, -
      я верю - Ты здесь, я хвалам своим вторю,
      как никто до меня.

      И если я высокомерен, молитву наполни мою
      по высокой же мере:
      и одна она, с сим -
      в заоблачной сфере -
      предстанет пред Ликом ненастным Твоим.

x x x



      Я в мире совсем одинок, но все ж не совсем,
      не весьма,
      чтобы каждый мне час был, как Бог.
      Я в мире и мал, и ничтожен, но все ж не совсем,
      не весьма,
      чтобы лечь Твоим промыслом, Боже,
      во мглу ума.
      Вольно мне быть вольным, я Воле позволю
      деяньем
      стать без помех:
      когда же и время замрет, беременное ожиданьем,
      быть хочу среди тех,
      кто тайн Твоих господин,
      или - один.
      Хочу быть подобьем Твоим, во весь рост тебя
      несть,
      о, дай не ослепнуть - от вечности глаз
      не отвесть,
      образ Твой удержать, не сгибаясь, не падая.
      Весна среди сада я.
      И мне не склониться вовеки.
      Ибо там я не с Богом, где я согбен.
      Я хочу, чтобы тлен
      не коснулся ума. Я ведь образ, я - некий
      лик, я пишу на стене,
      крупно, медленно, как во сне,
      слово, что я постиг
      в ежедневной земной
      жажде, мать улыбается мне,
      это парусник, бриг,
      он пронесся со мной
      через вихрь, через смерть, через крик.

x x x



      Ты знаешь, чего я хочу.
      Быть может, всего - во Вселенной:
      в падении - тьмы неистленной,
      во взлете - сияния... но умолчу.

      А сколько же тех - не хотят ничего -
      кто княжит и княжит, а чувство - мертво -
      сужденьями мысль утюжит.

      Но всякое рад Ты принять существо,
      что в жажде лицо заслужит.

      И всякому рад Ты, кто мнит Тебя чашею -
      ныне и впрок.

      Еще не остыл Ты, чудесный урок,
      и я окунусь в Твою глубь глубочайшую,
      где жизнь обнаружится тихо и в срок.

x x x



      О, нерукотворный, но - год за годом -
      но - атом на атом - Тебя мы творим.
      Ты, Вечный Собор, кто сомкнет Тебя сводом?
      Ты ль - зрим?

      Что, Господи, Рим? -
      Повержен кумир.

      Что, Господи, мир? -
      Он рухнет под нами
      прежде, чем Храм Твой блеснет куполами,
      прежде, чем Лик Твой, лучистая пыль,
      сверкнет на мозаике в тысячи миль.

      Но, бывает, во сне я Твой Трон
      созерцаю со всех сторон,
      будто строю,
      от начала, подножия,
      до венчика золотого.

      Вижу, Боже, я:
      силы утрою -
      и ляжет камень замковый.

x x x



      Ведь был же Один, кто возжаждал так, Боже:
      значит, можем и мы, значит, мы плодоносим.
      Пусть даже все копи Твои забросим:
      коль в горах моют золото, что же,
      не найдется охотника на лоток? -
      Даже если и так, то прорвется поток
      и, взболтав сокровенную взвесь,
      вынесет слиток.

      Пусть бы мы не хотели, устав от попыток:
      _Бог здесь_!

x x x



      Кто миротворцем ублажил нелепость
      своей судьбы, и благодарно плоть
      постиг,
      изгнав ее хохочущую хоть:
      тот празднует _иначе_ - Ты, Господь,
      Ты - гость его, покуда вечер тих.

      Ты - собеседник, одиночеств друг,
      в покоящейся точке монолога,
      и всякий круг, - где циркуль ищет Бога, -
      вращаясь, время раздвигает вдруг.

x x x



      С какой за кисти я хватаюсь блажи?
      Когда _пишу_, не замечает Бог.

      Тобой _дышу_. На грани чувств, далек,
      Ты островками проступаешь. Я же -
      Твоим очам, и не мигнувшим даже -
      пространства ток.

      Отныне нет Тебя в Твоем сиянье,
      где даль мелодией в напоминанье,
      как ангелы, еще Тобой звучит...
      Живешь в последнем Ты своем дому:
      во мне - ждать эха небу Твоему.
      А сердце умное молчит.

x x x



      Аз есмь, Господь, Ты слышишь? Вечный Страх,
      не слышишь, как пылаю страха ради?
      И окрыленны, чувства в горнем граде,
      что белый свет в Твоих очах.

      Моя душа в молчанье, как в лучах,
      к Тебе припала - ах, Ты не глядишь.
      Моей молитвы зреющую тишь
      не видишь? - деревом, цветущим к маю.

      Ты спишь? - я сон Твой, но не донимаю.
      Вольно не спать? - Что ж, я - Твоя же Воля.
      И крепок ей. И властвовать я рад,
      молчаньем звезд покоясь и глаголя,
      объемля времени чудесный град.

x x x



      Нет, жизнь моя - не этот час отвесный,
      где - видишь Ты - скорей к Тебе спешу.
      Я - дерево в пейзаже духа, тесно
      сомкнув уста, я - голос бессловесный,
      тысячеуст я, и Тобой дышу.

      Я - немота между двумя тонами,
      они так плохо ладят меду нами:
      неверный _тон_ - смертный стон кругом.

      Но в темном интервале, временами -
      Дух говорит.
      И вот: горит псалом.

x x x



      Когда б ребенком рос я где-нибудь,
      где час все тоньше, день все невесомей,
      Тебя я праздновал бы в их проеме,
      и пальцами Тебя касался чуть,
      а не сжимал испуганно - поверь.

      Там я бы мог Тебя терять всечасно,
      Ты, безоглядное Здесь и Теперь.
      Бросать, как мяч,
      в волнующий, прекрасный
      миг, чтоб другой, вдруг, покорясь минуте,
      летел, горяч,

      с Тобою падая в веселой жути,
      ведь Ты - Суть Сути.

      Клинком во тьме Ты б мог сверкнуть, и
      золотой
      каймой кольца, и будь я
      там, замкнул бы Твой -
      печаткой четкою - огонь,
      чтобы рука еще белей была.

      Я б начертал Тебя - стена мала! -
      на небесах - цвети, моя хвала! -
      Твои, Господь, вершил бы я дела,
      титан, колосс: тут пламя, там скала,
      а там самум, сжигающий дотла -

      не так,
      иначе все: Тебя нашла
      моя печаль...
      Друзья все дальше - смех
      теряется в саду, везде - щеколды,
      а Ты... Ты выпал из гнезда, щегол Ты,
      птенец, и клюв свой раскрываешь желтый -
      мне хуже всех теперь, тоскливей всех
      (рука моя огромна, как на грех).

      Я палец к Тебе подношу с каплей воды из ключа,
      и жду, не заставит ли жажда Тебя потянуться
      за ним,
      и чувствую: наши сердца наполняются вместе,
      стуча,
      страхом одним.

x x x



      Я нахожу Тебя во всем, что стало,
      как брату, близким мне, почти моим:
      зерном лучишься Ты в пылинке малой,
      величественно Ты в великом зрим.

      Легчайшая игра, всегда на страже
      сил, проступающих сквозь вещь и суть:
      взойдя в корнях, в стволах исчезнуть даже,
      чтобы, воскреснув, сквозь листву блеснуть.

x x x



      _Голос юного брата_:

      Истекаю, истекаю,
      как сквозь пальцы - течет песок.
      Столько чувств во мне, жажда во мне какая,
      в каждой жажде, свой промысел: Твой урок.
      Не одно я знаю чувство больное,
      что ноет - о, пламенея.
      Да, но в сердце - всего больнее.

      Пусть я умру. Один. Пусти.
      Смогу, я знаю,
      так страх свой сжать в горсти,
      что пульс сломаю.

x x x



      Вот, Господи, кто вновь Твой строит замок:
      вчера дитя, наученный от мамок,
      как руки складывать пред входом в храм
      фальшивым жестом из провальных драм.
      Не знает правая, что делать с левой -
      дать Богу знак или бежать от гнева?
      О, слишком много - две руки.

      Еще вчера - валун на дне реки -
      был лоб омыт часов потоком, -
      все только рябь, все волны на широком
      лице воды, но глянет небо оком,
      нависнув ненароком, невпопад...
      тот взгляд
      сегодня погружен в пучины
      истории всемирной, дух причины -
      под следствием до Страшного Суда...

      Нам явят Лик пространств иных глубины:
      Свет не от света, Тень - не от лучины,
      начнешься Книгой Ты, как никогда.

x x x



      Ты - благодать, и Ты ее закон,
      созрели мы, борясь в Твоем же лоне,
      святая родина, где мы - в полоне,
      Ты - лес, в котором мы плутаем, сони,
      Ты - песнь, молчальники мы в общем стоне,
      Ты - сеть времен
      с уловом беглых чувств в конце погони.

      Так взялся Ты в бесчисленных бутонах,
      в тот день, как, радуясь, посеял нас, -
      так зрели в солнцах мы Твоих бездонных,
      так разрослись, пробившись в щель и в паз, -
      что мог бы в людях, в ангелах, в Мадоннах
      Ты в этот тихий завершиться час.

      Со склона неба простирая длань,
      прости: во тьме мы строим, Божья Рань.

x x x



      Мастеровые мы: мы строим вместе
      Тебя, высокий неоглядный свод.
      Но вдруг однажды, словно блик на жести,
      блеснет приезжий мастерством предвестий -
      иначе, с трепетом, он плинф кладет.

      И мы с лесов сходить не будем шатких,
      и молот будет бить до ломоты
      в плечах, пока, лучащийся в отгадках
      Твой, Боже, час не поцелует хватких,
      нас, в лоб, в лицо, о, ветер с моря - Ты.

      И выше гор - гром_а_ и грохотанья,
      согласный стук кидает стык на стык.
      Лишь в сумерки оставим темный лик:
      и, проступив, забрезжут очертанья.

      Как Ты велик!

x x x



      Ты так велик, что я в Твоей тени
      не существую, вопреки завету.
      Так темен Ты, что моему рассвету
      нет смысла брезжить в те же дни.
      Высоким валом - Воля эта:
      рассвет в ней тонет искони!

      Но до чела Господня доросла
      моя тоска, мой бедный ангел света,
      не узнан, не прощен и без ответа...
      до Господа - концом крыла.

      Нет, не летать - полет постыл ему,
      где стаи лун безжизненны и дики
      и берега скрываются во тьму.
      Огромных крыльев огненные блики
      раздвинут дуг Твоих надбровных тень,
      чтобы открылось вдруг, как ясный день,
      действительно ль он проклят, светлоликий!

x x x



      Тьмы ангелов на свет слетелись, Бога
      в сияньи ищут, учит каждый лучик
      челом здесь бить лучам светил могучих.
      А я, глагол Твой и Твоя подмога,
      их вижу: вспять они летят, их много -
      тех, кто найти Тебя не чает в тучах.

      Да Ты и сам был золотом пленен,
      и зазвала Тебя эпоха, спета
      молитвами из мрамора и света,
      и Ты явился ей, как Царь-Комета,
      челом сияющим на небосклон.

      А вспять летишь - и присный век сметен.

      Безмолвье уст Твоих во мглу одето,
      но мной дышал Ты и во тьме времен.

x x x



      В те времена он до небес дорос.
      О Микеланджело шла речь сейчас.
      И я читал: властитель глыб и масс,
      он был колосс,
      каким громада мира не указ.

      Еще вернется он, ведь он из тех,
      в конце эпохи кто с ней делит грех,
      считая ценности: итог таков!
      И вот всю тяжесть он берет веков,
      бросая в бездну духа своего.

      Печаль и радость знали до него.
      Но выразил он бытие в объеме,
      во всем его единстве кровном, кроме
      лишь одного: не покорился Бог.
      И оттого в любви его весомей,
      сильней и злей был ненависти ток.

x x x



      Итальянский побег, Господь, дерева Твоего
      уже отцвел.
      Как хотел он всего
      лишь пораньше плодами украсить ствол,
      но цвести устал и остался гол,
      и не даст уж плода иного.
      Но весну свою там Ты провел, Господь,
      там твой Сын одевает в плоть
      царствие Славы.
      Слева - Силы - и справа
      обратились к Младенцу - сиянию Слова,
      И с дарами текли к нему снова,
      и шли за ним,
      и хвалу свою, как херувим,
      пели всласть.

      Ароматная Власть,
      Он был Розою Роз,
      тем к себе дал припасть,
      кто без родины рос.

      Прошумел в маскарадах средь метаморфоз
      голосами эпохи, сумевшими с Ним совпасть.

x x x



      И было там любимо Древо
      Плода Бессмертного, там Дева,
      чей страх так трогательно строг,
      цвела из девственного чрева,
      распутав сто к Тебе дорог.

      Все пр